Книга Снова развод. Не его, не твоя, страница 15 – Нина Авсинова

И вот тут я смотрю на него. Потому что в этом вопросе — усталость, и что-то похожее на злость, и под всем этим что-то ещё, тёплое, от чего мне почему-то хочется снова заплакать.

Я перевожу взгляд вниз. В моей руке — флешка.

Я всё ещё держу её, с самого начала.

— Мне надо материал сдать Лиане.

Это звучит настолько нелепо в контексте происходящего, что я почти смеюсь. Почти.

Он смотрит на меня несколько секунд. Потом откладывает папку и говорит — тихо, решительно:

— Тебе надо успокоиться. Пойдём ко мне в кабинет. Выпьешь чаю.

Я не двигаюсь.

Он протягивает руку.

Я смотрю на неё — на эту руку, которую помню. И не знаю, что это за чувство — такое сложное, многослойное, когда горе и усталость перемешаны с чем-то ещё, с чем-то давним и запрятанным глубоко.

Я вкладываю свою руку в его.

Он выводит меня из зала. Быстро, решительно.

Идём по коридору почти не дыша, и мне остаётся только надеяться, что никого не попадётся навстречу.

Не попадается.

Он открывает дверь кабинета, пропускает меня вперёд.

Я делаю шаг внутрь — и останавливаюсь.

За столом Кирилла сидит Матвей.

Смотрит на нас.

Переводит взгляд с Кирилла на меня — на моё лицо, на следы слёз, которые я не успела толком вытереть — и медленно поднимает брови.

— Ты что... — говорит он Кириллу, — ты ей уже всё рассказал?!

— Господи! — Кирилл явно сдерживает себя. — Ты же должен был уйти!

— Мы не договорили. — Матвей смотрит на брата с видом человека, который считает свои действия абсолютно логичными. — Я хотел спросить насчёт своего офиса, там вопрос по аренде...

— Матвей. — В голосе Кирилла слышится что-то окончательное, не допускающее обсуждений. — Сейчас не время. Честно. Проваливай.

— Нет, — неожиданно произношу я твёрдо.

Они оба смотрят на меня. Затем я замечаю, как они переглядываются — быстро, почти незаметно, как умеют только люди, выросшие в одном доме. В этом взгляде читается что-то похожее на мужскую растерянность. Они не ждали этого от меня.

Я и сама не ждала.

Но внутри что-то переключилось — то самое, что всегда переключается, когда боль достигает дна и превращается в холодную ясность. Слёзы высохли сами собой. Где-то на уровне рёбер перестало сжимать.

Плакать больше не хочется.

Хочется знать.

Я слышу собственный голос — ровный, тише, чем я ожидала, но твёрдый.

— Пусть останется. — Я смотрю на Матвея. — И расскажет всё мне.

Братья смотрят друг на друга.

Матвей переводит взгляд на меня, потом обратно на Кирилла — и в этом молчании читается что-то беспомощное, почти мальчишеское. Они оба не знают, как быть дальше. Как будто приготовились к одному разговору, а получили совсем другой.

Кирилл открывает рот первым:

— Ань, может…

— Я же попросила, — перебиваю я. — Пожалуйста.

Тихо. Без нажима. Но так, чтобы было понятно: это не обсуждается.

Он смотрит на меня секунду — внимательно, коротко — потом бросает взгляд на Матвея.

— Я выйду, — говорит он. Просто, без объяснений.

И выходит.

Дверь закрывается с тихим щелчком. Я смотрю вслед и понимаю — он не убегает от разговора.

Он уходит, чтобы мне не пришлось слышать это при нём. Чтобы не было лишних свидетелей чужого стыда.

Это такая мужская деликатность — без слов, без жестов, просто действие. Именно она, эта молчаливая тактичность, неожиданно сжимает что-то у меня в горле.