Книга Ромашки для Наташки, страница 80 – Екатерина Мордвинцева

— Наталья Сергеевна, — сказал он медленно, — вы уверены? У нас сейчас столько работы…

— Семен Борисович, — я старалась, чтобы голос звучал твердо, хотя внутри все трепетало, — я не брала отпуск три года. У меня накопилось шесть недель. Я хочу взять одну.

Он смотрел на меня долгим взглядом, потом улыбнулся — той редкой, доброй улыбкой, которую я видела только на юбилеях и корпоративах.

— Хорошо, — сказал он. — Отдыхайте. Вы заслужили. Тем более… — он сделал паузу, — я слышал, у вас важное событие. Парк открывается?

Я покраснела. В отделении уже все знали — новости распространяются быстрее, чем вирус гриппа. Настя, Леночка, даже Марья Ивановна, которая снова попала к нам с аритмией, знали, что мой Михаил открывает парк, и что я собираюсь туда, и что у нас все серьезно.

— Да, — сказала я. — Парк. Он назвал аллею в мою честь.

— Я знаю, — Семен Борисович надел очки. — Наталья Сергеевна, я рад за вас. Вы выглядите… счастливой. Я не видел вас такой за все годы.

— Спасибо, Семен Борисович, — я чувствовала, как к горлу подступает ком. — Это много для меня значит.

— Отдыхайте, — повторил он. — И передайте вашему архитектору, что мы все ждем фотографий парка.

Я вышла из кабинета, и в коридоре меня встретила Настя.

— Ну что? — спросила она с нетерпением. — Отпустил?

— Отпустил, — я улыбнулась.

— Ура! — Настя захлопала в ладоши. — Наталья Сергеевна, вы там отдохните как следует. И передайте Михаилу Владимировичу, что мы за него болеем. И за вас тоже. Вы у нас самые лучшие.

Я пошла в ординаторскую, села за стол. На столе стояла ваза с ромашками — теми самыми, которые мы привезли с поля. Они уже завяли, но я не могла их выбросить. Рядом лежала стопка карт — мои пациенты, которых я вела последние месяцы. Я перелистала их, вспоминая каждого. Виктор Павлович, которого я вытащила с того света, уже выписался и присылал открытки на праздники. Марья Ивановна снова лежала у нас, но уже чувствовала себя хорошо. Молодая женщина с тахикардией, которую я направила на операцию, теперь здорова и ждет ребенка. Я смотрела на эти карты и чувствовала, что могу уйти. На неделю. Что они без меня не умрут. Что я заслужила этот отдых.

Я закрыла папку, взяла сумку и вышла из ординаторской. В коридоре меня догнала Леночка.

— Наталья Сергеевна, — сказала она, запыхавшись, — я хотела сказать… вы для меня пример. Всегда. Я хочу быть таким же врачом, как вы. И такой же счастливой, как вы сейчас.

Я посмотрела на нее — молодую, восторженную, похожую на меня десять лет назад.

— Ты будешь, Леночка, — сказала я. — Обязательно. Только помни: врач — это не вся жизнь. Это важная часть. Но не вся.

Она кивнула, и я вышла на улицу.

Михаил ждал меня у крыльца. Стоял, прислонившись к машине, и улыбался. Солнце светило, и в его свете его темные волосы отливали медью, а глаза были цвета весеннего неба.

— Ну что? — спросил он, открывая дверь. — Отпустили?

— Отпустили, — я села в машину. — На неделю.

— Целая неделя, — он сел за руль, взял меня за руку. — Что будем делать?

— Для начала — поедем на открытие твоего парка, — сказала я. — А потом… потом я хочу просто быть с тобой. Никуда не спешить. Никого не спасать. Просто дышать.

— Дышать, — повторил он. — Это мы умеем.

Мы поехали домой. Завтра было открытие, и я волновалась так, как не волновалась даже перед сложными операциями. Не потому, что боялась — я не знала, что надеть. Я перебрала весь свой гардероб — строгие блузки, деловые брюки, нейтральные платья. Все это было не то. Я хотела быть красивой. Хотела, чтобы он смотрел на меня и видел не врача, не заведующую отделением, а просто женщину. Свою женщину.