Книга Попутчик по несчастью, страница 78 – Виктория Рогозина

Призрак украдкой бросил на неё взгляд. Ария легко улыбнулась старику, поправила прядь волос за ухо и спросила что-то ещё — и Женя уловил это тёплое, мягкое ощущение… присутствия. Будто рядом был человек, который светится изнутри.

Степан, кажется, и правда давно не разговаривал с живыми людьми. Его глаза стали влажными от эмоций, но он говорил и говорил, будто боялся упустить шанс выговориться за годы тишины.

Часы тикали. Самовар тихо потрескивал. За окном шумел ветер в кронах старых деревьев, но здесь, в сторожке, было неспешное, уютное спокойствие.

И только одна дверь оставалась закрытой — та, за которой спали Демид и Саша, словно отделённые не только стеной, но и недосказанностью между ними.

Степан говорил долго и неспешно — так рассказывают люди, которым редко выпадает слушатель. Его голос был ровным, мягким, будто потрескавшийся, но тёплый старый деревянный пол, и каждая история ложилась в пространство сторожки как часть самой атмосферы ночи. За окнами уже давно лёг туман, фонари у ворот кладбища тлели жёлтым светом, и казалось, что мир сузился до маленького деревянного домика, где пахло сухими травами, старым самоваром и чуть-чуть — сырой землёй.

Часы пробили два. Глухо, будто из другой эпохи. Призрак в очередной раз поднял глаза — и увидел, как дверь скрипит, пропуская в комнату Демида.

Багров шагнул внутрь тихо, как будто старался никого не тревожить, но тревога всё равно шагала вместе с ним. Волосы растрёпаны, футболка помята, тень на лице — не от усталости, а от какой-то внутренней тяжести. Он сел к столу, наливая себе чаю так медленно, будто чайник был наполнен ртутью. Несколько раз бросил взгляд на закрытую дверь комнаты, откуда вышел. Каждый взгляд будто резал его самого. Призрак уловил это мгновенно — и так же мгновенно понял: между ним и Сашей случилось что-то серьёзное. Но сейчас, в комнате, где старик рассказывал о своей молодости, где воздух был насыщен спокойствием и домашним уютом, Женя решил не лезть. Он просто слушал.

Степан же, казалось, только набирал обороты. Он рассказывал, как в юности работал на пароходе, как ночевал на сеновале у дальнего родственника, как однажды зимой заблудился в сугробах по колено и выжил только благодаря чужой собачонке, которая вытащила его за куртку к дороге. Его глаза сияли при воспоминаниях — усталые, морщинистые, но светлые, будто он видел перед собой всё пережитое прямо сейчас.

Ария сидела чуть ближе к столу, чем остальные, и слушала так внимательно, будто судьба старика была для неё книгой, которую она боялась закрыть слишком рано. Она кивала, задавала вопросы, не перебивая — и делала это так естественно, что казалось, что именно ради такого разговора Степан и хранил здесь тишину все эти годы. Женя заметил это — заметил искренность, с которой она интересуется каждой деталью, каждой эмоцией старика, — и впервые за весь вечер ощутил что-то мягкое, тёплое, даже немного странное. Интерес. Настоящий.

И тут Ария, словно невзначай, в паузе между историями спросила:

— А вам тут всего хватает, Степан? Вы один здесь… может, что-то нужно?

Старик по привычке отмахнулся — ладонью, шершавой как кора дуба:

— Да что вы, девонька. Мне много не надо. Хлебушек есть, чай есть… Сахару бы, да масло почти всё вышло. Круп тоже маловато стало… А чтоб пополнить — в город идти надо, а ноги уже не те. Да ничего, прорвусь. Привык я. Живу, не жалуюсь.