Книга Мимозы для Розы, страница 66 – Екатерина Мордвинцева

Она кивнула, прижалась ко мне.

— Я хочу домой, — сказала она.

— Пойдем, — сказал я. — Я провожу тебя.

Мы пошли по набережной, держась за руки. Рассвет разгорался, мир становился светлее, и я чувствовал, как что-то новое рождается во мне. Не надежда — надежда была всегда. Уверенность. В том, что я сделал правильный выбор. В том, что она — моя. В том, что мы сможем построить то, что Игорь разрушил. Свою семью. Свой дом. Свою жизнь.

Я смотрел на нее — на женщину, которую любил семь лет, которую искал год, которую наконец нашел. Она шла рядом, держала меня за руку, и на ее лице не было страха.

— Ты знаешь, — сказала она. — Я больше не боюсь.

— Чего?

— Всего. Того, что будет. Того, что было. Того, что ты уйдешь. Я не боюсь.

— Почему?

— Потому что ты здесь, — сказала она. — Ты здесь, и ты не уходишь. А если когда-нибудь уйдешь — я справлюсь. Я уже справлялась. Но теперь я знаю, что такое быть не одной. И это стоит того, чтобы рискнуть.

Я остановился, повернул ее к себе.

— Я не уйду, — сказал я. — Я обещал.

— А я сказала — не обещай, — она улыбнулась. — Просто будь.

— Буду, — сказал я. — Всегда.

Мы поцеловались, и в этом поцелуе было обещание, которое не нужно было произносить вслух.

Мы шли по набережной, и рассвет поднимался над морем, и я чувствовал, как мир становится новым. Не другим — новым. Потому что в нем была она. И я.

Анна Петровна позвонила на следующее утро. Я только что открыла мастерскую, расставляла на витрине свежие тюльпаны — белые, розовые, фиолетовые, — и телефон зазвонил, когда я поправляла самый высокий стебель.

— Розочка, — голос свекрови был тихим, но я сразу услышала в нем то, что называла «материнской тревогой». — Ты не спишь?

— Доброе утро, Анна Петровна, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Что случилось?

— Леша вчера… ты знаешь?

Я замерла. Тюльпан в руке дрогнул, и несколько капель воды упали на прилавок.

— Знаю, — сказала я. — Он мне рассказал.

— Он в порядке? Он не говорит, но я слышу, что он… — она запнулась, и я поняла, что она плачет. — Он никогда не был таким. Он всегда был тихим, спокойным. Я не знала, что в нем это есть.

— В нем есть не только это, — сказала я. — В нем есть многое. Он хороший.

— Я знаю, — голос Анны Петровны стал тверже. — Я всегда знала. Просто… Игорь всегда был громче. Он занимал все пространство. А Леша… Леша был в тени. И я виновата в этом. Я не смотрела на него так, как надо. Я не видела, что он чувствует. Я не знала, что он любит тебя.

Я молчала. Я не знала, что ответить. Виновата ли она? Может быть. Но я тоже была виновата. Я тоже не смотрела. Я тоже не видела.

— Роза, — продолжала Анна Петровна. — Присмотри за ним сегодня. Он не скажет, если ему больно. Он никогда не говорит. Он терпит.

— Я приеду, — сказала я. — Я сейчас закрою мастерскую и приеду.

— Спасибо, — сказала она. — И еще… Роза, я хочу, чтобы ты знала. Я всегда считала тебя своей дочерью. И я буду рада, если вы с Лешей… если вы будете вместе. Не как невестка. Как… как человек, который делает моего сына счастливым. Я никогда не видела его таким счастливым.

Я закрыла глаза. Слезы подступили к горлу, но я сдержалась.

— Я тоже его люблю, — сказала я. Впервые я сказала это вслух не Алексею, а кому-то другому. И почувствовала, как эти слова становятся реальнее, тяжелее, важнее.