Книга Мимозы для Розы, страница 67 – Екатерина Мордвинцева

— Я знаю, — сказала Анна Петровна. — Я видела. Когда ты смотришь на него, ты смотришь иначе, чем смотрела на Игоря. С Игорем ты смотрела с надеждой. На него — с верой. Это другое.

Мы попрощались. Я положила телефон и посмотрела на тюльпаны. Они стояли ровно, красиво, как будто ничего не случилось. Но мир вокруг меня изменился. В нем появилось что-то новое, что-то, чему я не могла дать имя, но что чувствовала каждой клеткой.

Я закрыла мастерскую, повесила табличку «Закрыто по семейным обстоятельствам». Семейным. Я написала это не думая, а потом посмотрела на слово и поняла, что оно уже не кажется мне чужим.

Я взяла такси до его дома. По дороге зашла в аптеку — купила бинты, мазь, пластыри. Потом зашла в пекарню, взяла свежего хлеба, сыра, фруктов. Я не знала, завтракал ли он сегодня, но догадывалась, что нет.

Квартира находилась на последнем этаже старого дома. Я поднялась на лифте, постучала. Тишина. Я постучала снова.

— Алексей, это я. Открой.

Щелкнул замок, дверь открылась. Он стоял на пороге, и я увидела его таким, каким не видела никогда. Не тем спокойным, уверенным архитектором, который чертит планы и знает, как сделать мир красивее. Не тем терпеливым мужчиной, который ждал семь лет и не терял надежды. Он был просто человеком. Уставшим, растерянным, с разбитой рукой и красными глазами, как будто он не спал всю ночь.

— Роза, — сказал он. — Ты не должна была…

— Замолчи, — сказала я. — Я пришла. Не выгоняй меня.

Он отступил, пропуская меня. Я вошла и огляделась. Квартира была в том же порядке, что и в прошлый раз, но я чувствовала, что он не спал. Диван был смят, на столике стояла остывшая чашка чая, на полу — развернутый чертеж. Я подошла, посмотрела. Это был план моей мастерской. Аккуратные линии, размеры, пометки на полях. Он работал над ним ночью. После того как ударил брата. После того как сказал, что его семья — это я. Он сидел и чертил план моего будущего.

— Ты работал? — спросила я.

— Не мог уснуть, — сказал он. — Думал.

— О чем?

— О тебе. О нем. О том, что я сделал. О том, что я не должен был этого делать.

Я подошла к нему, взяла его здоровую руку.

— Сядь, — сказала я. — Дай посмотреть.

Он сел на диван, я села рядом, взяла его разбитую руку. Платок, которым я перевязала ее вчера, пропитался кровью и стал жестким. Я осторожно размотала его. Костяшки были сбиты, на пальцах — ссадины, кожа лоснилась от мази, которую он, видимо, пытался нанести сам и сделал это кое-как.

— Ты не обработал нормально, — сказала я.

— Не мог. Левой рукой неудобно.

— Надо было позвонить мне.

— Я не хотел, чтобы ты видела.

— Что?

— Меня таким. Злым. Жестоким.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, чего я раньше не видела. Не нежность, не терпение, не любовь — хотя все это тоже было. Страх. Настоящий, глубокий страх. Он боялся, что я увижу в нем Игоря. Он боялся, что я отвернусь.

— Ты не жестокий, — сказала я.

— Я ударил его. Я хотел сделать больно. Я хотел, чтобы он страдал. Это жестокость.

— Это гнев. У тебя есть право на гнев. Он оскорбил меня. Он назвал меня… — Я не могла повторить это слово. Оно застревало в горле. — Он пришел и хотел разрушить то, что мы строим. У тебя есть право защищать.

— Я мог бы сказать словами.

— Ты говорил. Он не слышал. Он никогда не слышал.