Книга Лилии для Эмилии, страница 50 – Екатерина Мордвинцева

Я видела, как его лицо меняется. Надежда сменяется растерянностью, растерянность — болью. Но он не остановил меня. Только кивнул, опустив руки.

— Я провожу, — сказал он глухо.

— Не надо. Я сама.

Я сняла фартук, повесила на крючок. Взяла сумочку. У выхода обернулась. Он стоял у острова, глядя на тарталетки, которые мы сделали вместе. Его плечи были опущены, и в этой позе было что-то такое… потерянное.

— Алексей, — сказала я.

Он поднял голову.

— Спасибо. За пирожные. Они правда лучшие.

Он ничего не ответил, только кивнул. Я вышла из кухни, прошла по коридору, через пустой зал ресторана, и только на улице, под весенним солнцем, позволила себе выдохнуть.

Что я сделала? Зачем я ушла? Он открыл мне свой мир, рассказал самое сокровенное, испёк пирожные, которые ждал сто тридцать семь попыток, — а я сбежала, как испуганная девочка.

Я шла по улице, не разбирая дороги, и чувствовала, как слёзы подступают к глазам. Не потому, что мне было страшно. А потому, что я поняла: я боюсь не его. Я боюсь себя. Боюсь поверить. Боюсь, что если я позволю себе почувствовать то, что чувствую, — то потеряю контроль. А без контроля я не умею жить.

Телефон пиликнул. Я достала его, ожидая увидеть сообщение от Алексея. Но это была Ленка.

«Как прошёл мастер-класс? Ты уже простила его?»

Я посмотрела на экран, потом на небо, потом на свои руки, которые всё ещё пахли лимоном. И написала:

«Он испёк для меня пирожные. Те самые. Сто тридцать седьмая попытка. Это было… невероятно».

«И?»

«И я сбежала».

«Эмилия! Ты что, дура?»

«Наверное. Я испугалась».

«Чего?»

«Всего. Того, что он говорит правду. Того, что я ему верю. Того, что если я сейчас позволю себе упасть, то не смогу встать, если он снова сделает больно».

Ленка ответила не сразу. А когда ответила, в её сообщении не было обычной резкости.

«Эмилия, послушай меня. Ты строила броню семь лет. Она тебя защищала. Но теперь, кажется, она защищает тебя от того, чего ты сама хочешь. Если ты боишься — бойся. Но не убегай. Дай себе шанс. Дай ему шанс. Ты заслуживаешь быть счастливой».

Я остановилась посреди улицы, глядя на экран. Вокруг шёл обычный городской день — люди спешили по своим делам, машины сигналили в пробках, где-то играла музыка. А я стояла и чувствовала, как внутри меня что-то сдвигается. Не тает — сдвигается. Как лед на реке, который трогается неожиданно, без предупреждения, просто потому что пришло время.

Я развернулась и пошла обратно.

Кухня была пуста, когда я вернулась. Тарталетки стояли на столе, накрытые плёнкой. Рядом — остывшие формы, грязные миски, венчики. Он ушёл. Ушёл, потому что я его прогнала.

Я прошла через кухню в коридор, потом в зал. И нашла его на террасе.

Он сидел за тем самым столиком, где мы ужинали в первый раз, и смотрел на город. Его профиль был чётко очерчен на фоне голубого неба, и в этой позе было что-то такое… одинокое.

— Алексей, — сказала я.

Он обернулся. В его глазах я увидела удивление, потом надежду, потом осторожность.

— Ты вернулась, — сказал он.

— Вернулась.

Я подошла к столику, села напротив. Помолчала, собираясь с мыслями.

— Я испугалась, — сказала я. — Не тебя. Себя. Того, что чувствую. Я привыкла всё контролировать. А с тобой… с тобой контроль уходит. И это страшно.

Он слушал молча, не перебивая.