Книга Сдавайся снова, Александрова!, страница 70 – Лина Коваль

— Я тут вспоминал разное… - голос Ильи становится серьезным. - Как Артем руку сломал. Помнишь?

— Помню, конечно… В саду у моей мамы в яму для хранения овощей грохнулся. Ему тогда сколько? Лет шесть-семь было?

— Семь. Ты как раз беременна была, поэтому в больницу с ним я поехал. Артем рентгена сильно боялся, врач его все успокаивала. Штуки разные показывала, чтобы хотя бы один снимок сделать. Я ему говорю: «Давай у меня на руках?». И мне такой фартук дали, свинцовый. А Темка спросил: «Это еще зачем, пап?».

— И ты ответил ему: «Чтоб кровью не забрызгало». И мы еще два дня не могли сделать этот чертов рентген ни в одной больниц города.

— Да. Я тогда облажался…

— Но было смешно, - улыбаюсь в темноту.

— И смех и грех - это точно.

И вновь неловкая тишина, после которой я собираюсь потихоньку прощаться, но Александров просит:

— Расскажи мне что-нибудь, Лель…

— Например?

— Что я о тебе теперь не знаю?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я задумываюсь и упрямо качаю головой.

— Так сразу и не расскажешь. Десять лет, Илья.

— У нас еще семь уколов. Времени: вагон и маленькая тележка. Кстати, в чем ты сейчас?

— Я? - опускаю взгляд на футболку с уродливым пятном от зеленки и растянутые штаны Артема. - В полотенце. - вру безжалостно. - Недавно из душа вышла…

— Вау. А фото? Фото будет?

— Не наглей…

— Эх… нет в жизни счастья. Хорошо, что хотя бы конфеты есть. Мои любимые. И, кстати, спасибо, что щи сегодня передала. Вкусные очень…

— Это Алены твоей… - говорю небрежно.

— Вот я дурак. Видимо, на пятый день они еще вкуснее становятся.

— Умеют же люди.

— Не говори. Золотые руки они такие.…

— Александров! - злюсь.

Потому что ревную.

Надо хотя бы себе признаться.

— Думаешь, я идиот? И твои щи от чужих отличить не могу? Сложно признаться, что сделала что-то для меня?

— Спокойной ночи, Илья! - говорю убийственно спокойным тоном.

— Спокойной ночи, Оля! - он отвечает в голос.

Звонок обрывается с двух сторон.

Долго лежу в темноте.

С елкой, которая ничего не подозревает.

А потом, прихватив мобильный, тащусь в ванную комнату, снимаю одежду и завязываю на груди полотенце. Для достоверности ситуации, еще на голове тюрбан заматываю.

— Сумасшедшая! - щелкаю себя в зеркало.

«Охуенная» - односложно реагирует Александров на лучший из имеющихся снимок, но больше не перезванивает.

Я вздыхаю, выключаю в доме свет и со спокойной душой ложусь спать.

У нас еще семь уколов.

Успеем. Помиримся…

Холодно - пиздец.

Зацепив рабочую фуфайку, пропахшую гарью, со стула, расфокусировано осматриваю оперативный штаб, одним из замов начальника, которого вот уже три дня являюсь, и замечаю развалившегося на стуле Сан Саныча. Смешно, но работая под его началом больше двадцати лет, всегда поражаюсь, что лицо у него, как прожиточный минимум. Серьезное и унылое. Ровно такое, чтоб было понятно, что он не помер. Ни копейкой радостнее, ни на рубль симпатичнее.

— До вечера, - говорю, пряча телефон в карман.

— Иди-иди, Илья Владимирович, - отвечает нахмуренно и чешет затылок. - И отсыпайся. Три дня без сна, как тревогу объявили… Сегодня оформлю на дежурство кого-нибудь из наших.

— Спасибо, но я не жалуюсь.

Возгорание в доме престарелых началось сразу после завтрака, поэтому обошлось без человеческих жертв. Быстро всех эвакуировали, а потом почти сутки тушили. Дело имеет такой общественный резонанс, что на место вызвали все управление. Включая меня.