Книга Подарок на свадьбу бывшего, страница 55 – Диана Рымарь

— У меня есть ключ! — Я трясу перед его носом связкой. — Я жена хозяина квартиры!

— Насколько мне известно, Арнак Артурович не женат, — отвечает этот мерзкий человечек с такой снисходительной улыбкой, что мне хочется врезать ему чемоданом по голове.

Дрожащими пальцами достаю телефон, пишу Арнаку: «Милый, ты сейчас где?»

Жду ответа, прикусив губу до боли. Наконец телефон вибрирует: «Занят. Перезвоню позже».

Слезы обиды жгут глаза. Занят он! Пять минут не может найти, чтобы помочь мне попасть в ЕГО квартиру с ЕГО ключами!

— Мне нужно в туалет, — выпаливаю я консьержу, используя последний козырь. — Я беременна!

Это срабатывает. Видимо, страх перед тем, что я могу устроить в его идеальном холле, пересиливает инструкции.

И вот когда я взмыленная все же попадаю в квартиру Арнака, вдруг обнаруживаю в прихожей белые лодочки на шпильке.

Замираю, не веря своим глазам. Изящные, дорогие, с красной подошвой. Понятное дело, не мои.

Сердце проваливается куда-то вниз, к самому животу.

Бросаю чемодан, с гулко бьющимся сердцем прохожу в квартиру. Ноги ватные, каждый шаг дается с трудом, словно иду по вязкому песку к неизбежному.

Вздрагиваю, оглядывая каждую комнату. А там есть на что посмотреть! Мужской пиджак на диване, женский лифчик на кресле. Красное платье, небрежно сброшенное на пол. Здесь явно резвились.

Наконец в спальне нахожу спящую девушку с длинными черными волосами, восточную красавицу. Ее смачные засосы на плече и шее видно, наверное, с луны.

Без труда узнаю в ней ту самую Егине, которую Арнак якобы почти не знает…

Маргарита

Я лежу в родильном кресле и, кажется, забываю о том, что жива.

Живым людям не бывает так больно, верно?

Стены родильной палаты кажутся мне тюремными, яркий свет бьет в глаза. Где-то в коридоре слышны торопливые шаги медсестер, приглушенные крики других рожениц. Запах антисептика смешивается с чем-то сладковато-металлическим. Кровью? Потом? Моим собственным страхом?

Я вся мокрая от пота, больничная ночнушка пропитана им насквозь и липнет к телу, как вторая кожа.

Тужусь уже целую вечность.

Четыре часа?

Пять?

Ребенок не выходит.

Моя дочка словно цепляется за меня изнутри, не желая вылезать наружу.

Каждая схватка накатывает как волна цунами, поднимается где-то в глубине спины, проходит через весь живот и разбивается о мое сознание болью такой силы, что я готова выть по-волчьи.

И я вою — не стесняюсь, не сдерживаюсь.

Кому какое дело до моего достоинства, когда внутри меня происходит что-то неправильное?

С трудом вслушиваюсь в сбивчивую речь двух докторов.

Мой врач Изабелла Гарсия — смуглая, красивая женщина с добрыми карими глазами, которая первые месяцы терпеливо объясняла мне все на смеси испанского и английского. И подоспевший ей на помощь коллега — пожилой мужчина с седой бородкой.

Они говорят быстро, нервно, на чистом испанском, и хоть за восемь месяцев жизни в этой стране я его порядком выучила, все равно понимаю лишь обрывки фраз:

— Задержка второго периода. Уже больше двух часов потуг…

— ЧСС плода сто пятьдесят пять на сто шестьдесят, периодические децелерации.

— Открытие полное, но продвижения нет…

Слова страшные, мне непонятные и ничего хорошего не предвещающие.

Изабелла хмурится, ее обычно спокойное лицо напряжено. Она что-то быстро записывает в карту, и я слышу, как скрипит шариковая ручка по бумаге — этот звук почему-то пугает меня больше всего остального.