Книга Подарок на свадьбу бывшего, страница 56 – Диана Рымарь

— А-а-а-х! — не выдерживаю разрывающей меня боли, кричу так, что в горле першит.

Мой крик заставляет их на секунду замолчать и обернуться ко мне. Я вижу в их глазах что-то похожее на жалость, и это окончательно меня добивает.

— Cariño, ¿el padre del bebé está aquí? — спрашивает Изабелла, переходя на более простой испанский. — ¡Puede ser muy necesario!

Но потом, видя мое растерянное лицо, повторяет на ломаном русском с сильным акцентом:

— Милая, отец ребенка здесь? Он может очень понадобиться!

Думает, что я в разгар родов забыла испанский? Что ж, почти не ошибается — в голове каша, и родной язык кажется более понятным.

— У моего ребенка нет отца, — качаю головой и чувствую, как глаза щиплет от слез.

Я ведь ему ничего не сказала тогда, в тот проклятый день.

Сбежала из его квартиры, увидев Егине в его постели, собрала чемодан и укатила в Испанию к маме, увозя свою тайну в животе.

Мама встретила меня в аэропорту Эль-Прат с заплаканными глазами и крепкими объятиями. Она не задавала лишних вопросов, просто привезла меня в дом Гильермо, налила горячего шоколада с корицей — как в детстве — и сказала: «Рита, твой дом здесь».

Восемь месяцев я жила у мамы и Гильермо в маленьком городке неподалеку от Барселоны. Изучала испанский, помогала в ресторане отчима, гладила растущий живот и старалась забыть об Арнаке.

Мама водила меня к Изабелле, покупала крошечные распашонки на блошином рынке, учила готовить настоящую паэлью и рассказывала сказки на испанском моему животу.

«Para que la niña aprenda el idioma», — смеялась она. Чтобы девочка выучила язык.

Но в этот самый кошмарный момент жизни, когда боль выворачивает меня наизнанку, вдруг приходит мысль — может, это наказание? За то, что фактически сбежала. Увезла в своем чреве ребенка, которого он так хотел? За то, что лишила его выбора, права знать о своей дочери?

Эта мысль такая тяжелая, что я не выдерживаю. Голова кружится, перед глазами мелькают черные точки, и я…

Не знаю, сколько была в отключке, но, когда прихожу в себя, в родовой палате царит управляемый хаос. Медсестры мечутся туда-сюда, кто-то катит каталку, слышен звон медицинских инструментов. Воздух наполнен запахом спирта и адреналина — у страха тоже есть запах, оказывается.

Изабелла Гарсия сдергивает хирургическую маску с лица, кричит в коридор громким, властным голосом:

— ¡Cesárea de emergencia! ¡Primer quirófano!

Мозг переводит мне на автомате: «Экстренное кесарево! Первая операционная!»

До меня доходит весь ужас ситуации. Моя девочка в опасности. Я в опасности.

Каталка едет по коридору с грохотом, потолочные лампы мелькают над головой. Я слышу учащенное пыхтение аппарата ИВЛ где-то рядом, чей-то быстрый испанский — наверное, объясняют анестезиологу мою ситуацию.

И вот я уже распластана на операционном столе под ярчайшими лампами. Холодный металл обжигает спину через тонкую простыню. В вену втыкают иглу — больно, как укус осы — и вводят какой-то препарат. Жидкость ледяная, и я чувствую, как холод растекается по руке.

Страшно до ужаса, до потери рассудка.

Больно адски — внизу живота будто режет ножом.

Мне в глаза заглядывает анестезиолог, молодой парень с добрым лицом. Он говорит с мягким барселонским акцентом, ведет обратный отсчет:

— Diez, nueve, ocho, siete…