Книга Чужие под одной фамилией, страница 142 – Александра Новикова

Я не мог вымолвить ни слова. В голове стоял сплошной белый шум.

Откуда у неё столько синяков? Я ведь старался быть таким осторожным... Или нет? Может, в ту ночь я действительно превратился в то животное, которым меня всегда считали?

Мерзкое, удушающее чувство вины затопило сознание, вымывая последние остатки воли.

Если Ника действительно не давала согласия, если она просто терпела меня, потому что боялась...

— Посмотри, тут ещё есть, — Лебедев с каким-то садистским удовольствием выложил на стол последние фотографии.

На них Ника была снята в полный рост, совершенно голая под слепящими вспышками камер судмедэкспертов.

— Ты ведь так "любил" её, — Лебедев оскалился, и в его глазах блеснуло торжество подонка, который поймал свою жертву. — Ну, поздравляю. Теперь любой дежурный в этом управлении, любой опер может просто открыть твоё дело и рассмотреть твою жёнушку во всех деталях. В каждом изгибе. Ты ведь именно об этом мечтал, когда тащил её в кровать? Ты сам выставил её на этот позор, Соколов. Это ты раздел её перед всем отделом.

Слова Лебедева ударили по мне сильнее, чем если бы он бил меня ногами. К горлу подкатила желчь, а в ушах зазвенело так громко, что голос следователя стал казаться далёким эхом. Вся моя бравада, все попытки защитить её — всё превратилось в пыль. Если из-за моего эгоизма, из-за того, что я не смог сдержаться, Ника прошла через этот ад... я не заслуживал ни свободы, ни права дышать. Внутри что-то с сухим треском лопнуло, и наступила абсолютная, звенящая пустота. Было уже плевать на срок, на тюрьму, на собственную жизнь. Единственное, чего я хотел — чтобы это прекратилось. Чтобы Нику больше не трогали. Чтобы моё имя больше никогда не стояло рядом с её.

— Всё... — еле выдавил я. — Хватит. Пожалуйста, хватит.

Лебедев даже не стал давать мне бумагу. Он хватило моего взгляда — пустого, мёртвого, взгляда человека, у которого вырвали хребет.

— В камеру его, — лениво бросил он оперативникам, небрежно собирая фотографии обратно в папку.

Меня отстегнули от стола. Когда попытался встать, ноги просто подогнулись, как у тряпичной куклы. Колени ударились об пол, но я не почувствовал боли. Конвоиры подхватили меня под мышки, буквально волоча по коридору, я не сопротивлялся. Мои ботинки без шнурков глухо шаркали по линолеуму, выписывая нелепые зигзаги, а голова бессильно моталась из стороны в сторону. Я не видел стен, не видел лиц встречных оперов. Перед глазами стояло лицо Ники — то самое, с фотографии. Я чувствовал себя гнилью. Если бы руки были свободны, вскрыл бы себе горло о первый же острый угол. Меня затащили в камеру и просто бросили на вонючий матрас. Даже не пошевелился — так и остался лежать, лицом к стене, сжавшись в комок.

Это ты её раздел...

Я зажмурился так сильно, что в глазах поплыли пятна. Хотелось сдохнуть прямо здесь, не дожидаясь утра. Потому что рассвет означал новую реальность, где я монстр, уничтоживший единственного человека, которого люблю.

Железная дверь со скрежетом отворилась и внутрь завели двоих, я даже не повёл плечом. Это были крепкие, прожжённые мужики, конвоир что-то шепнул им, оскалившись в мою сторону, но я не слушал. Мне было абсолютно плевать на всё, что происходит в этой бетонной коробке.

— Нихуя себе, — голос первого разрезал тишину. — Такой молодой, а уже сто тридцать первая. Насильник, значит? Целочку порвал?