Книга Чужие под одной фамилией, страница 242 – Александра Новикова

Ника почти вылетела с кровати. Шорох босых ног по полу, скрип двери в коридор — и тишина, которая ударила по ушам сильнее любого взрыва.

Я остался лежать, глядя в потолок, где дрожали синие блики от телевизора. Мне не нужно было заглядывать в её телефон, я и так знал, чьё имя там высветилась. У Ники на лице всё было написано — та самая надежда, которую в ней вызывал только Самойлов. Та надежда, которую я, как бы ни старался, не мог ей дать.

Злости не было. Была только тупая, тягучая боль где-то под рёбрами, словно туда забили ржавый гвоздь. Кто я такой, чтобы злиться? Я из нищей семьи, пацан со стройки, который волею случая оказался её "мужем". У меня нет на неё прав. Я не могу запретить Нике любить этого придурка, даже если эта любовь для неё — как яд.

Больше всего меня пугало другое, я же видел Тима сегодня в школе. Видел, как он паясничал, как протягивал этот шоколад... Он не изменился. Всё тот же эгоистичный выродок, который уже однажды бросил Нику. И сейчас он делал это снова — вползал в её жизнь, когда она только-только начала дышать. Он разобьёт ей сердце во второй раз. А собирать осколки опять придётся мне, если в этот раз хоть что-то останется.

Я прикрыл глаза, слушая негромкий стук ногтей по экрану из коридора. Сраные "Импровизаторы" продолжали светиться на экране, но мне было уже не до смеха. Атмосфера "уютного вечера" сдохла, так и не начавшись.

* * *

Утро пахло лаком для волос и переменами, от которых у меня сводило челюсть. Ника крутилась у зеркала уже минут пятнадцать. Обычно она натягивала первую попавшуюся толстовку, прячась в ней, как в панцире, и мы выходили. Но сегодня всё было иначе.

Холод за окном сыграл ей на руку — огромные худи и свободные штаны теперь смотрелись уместно, а не как попытка исчезнуть. Она поправляла волосы, перекладывала пряди с одного плеча на другое, а экран её телефона, то и дело вспыхивал на тумбочке. Каждую блядскую минуту. Беззвучный режим, но вибрация от уведомлений била по моим нервам, как разряды тока. Ника замирала, губы чуть трогала улыбка, и она тут же хваталась за мобильный. В этот момент её глаза светились так, как не светились даже в Сочи. Там была спокойная радость, а здесь — лихорадка, запретный кайф.

Я стоял в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку, и медленно цедил остывший кофе. Внутри всё клокотало, как в неисправном котле. Один мой рык, одно жёсткое "Заблокируй его номер", и она бы сделала это прямо сейчас, без вопросов. Но я сжимал зубы так, что эмаль едва не крошилась. Я не стану таким, как они, не буду ломать её об колено, даже если это единственный способ уберечь её от Самойлова. Если стану сейчас запрещать, буду очередным надзирателем, ещё одной клеткой, только поменьше. А я хотел… сука, я хотел, чтобы она сама выбрала меня, а не его.

— Ник, опоздаем, — сказал ровно, стараясь, чтобы в голосе не проскользнуло ни грамма той желчи, что разлилась в груди.

— Да, Ян, иду! Уже иду, — она быстро засунула телефон в карман, словно прятала украденную драгоценность, бросила последний взгляд в зеркало и виновато улыбнулась. — Прости.

— Бывает, — буркнул я, ставя пустую кружку в раковину и стараясь не смотреть на её сияющее лицо.

Мы вышли на улицу. Воронеж встретил колючим ветром и серым, свинцовым небом, которое давило на плечи. Я шёл на полшага позади, как цепной пёс, привычно сканируя прохожих. А Ника продолжала что-то строчить на ходу, едва не спотыкаясь о бордюры. Она была счастлива. Наивно думала, что Тим вернулся, потому что она ему дорога. А я шёл и вспоминал лицо этого подонка в школе: как он ржал с пацанами, как по-хозяйски оглядывал девчонок. Для него Ника была трофеем, который он когда-то выкинул, испугавшись ответственности, а теперь решил подобрать обратно, просто потому что стало скучно. Или потому, что статус "замужней" добавил ей в его глазах остроты.