Книга Я тебя не хочу, страница 111 – Елена Тодорова

И да, они, блядь, целуются.

— А-а-а, — имитирует позывы рвоты Тоха. — Вы растопили мое сердце. Сейчас выблюю оставшуюся от него жижу.

— Идиот, — заключают Бойки в унисон.

И смеются. Я тоже ржу. Шмидт прячет лицо в ладони и, перегнувшись через подлокотник стула, пытается спрятаться от испанского стыда под стол. Один Чара воспринимает ситуацию с какой-то отрешенной серьезностью. Догадываюсь, что дело в Лизке Богдановой, с которой он в упомянутое время встречался. Стало быть… Еще не отболело, что вышла замуж за другого? Тварь.

— А что с мясом? — вновь пристает к служанке Тоха. — Ты, правда, его не ешь? Из каких соображений?

— Из соображений совести.

— А если честно?

Отвечает Шмидт крайне неохотно. Понимает, что и ее поднимут на смех.

— Моя бабушка эзотерик. Она утверждает, что души могут воплощаться не только в людей. В растения, в животных и даже в невоодушевленные предметы. Например, мой прапрапрадед живет эту жизнь в теле нашего кота.

Прусь над этим бредом, прикрывая рукой глаза, в одиночку. Все остальные слушают с такими невозмутимыми минами, будто реально верят в эти щи.

— В курице, в утке, в свинье, в корове… В любом животном может быть душа человека.

— Послушай, — говорит ей Тоха. — На самом деле я тоже верю в реинкарнацию. Но даже если душа будет заключена в теле свиньи, убив ту, мы, скорее всего, ее спасем. Потому как такие воплощения вроде за грехи даются, как отработка.

— Да… Но я все равно не хочу, чтобы кто-то из-за меня страдал. И есть мясо, в котором, возможно, был живой дух, для меня жутко.

— Нехилая дичь в твоей голове содержится, — выплескиваю я, пытаясь поржать, когда чувствую, что по каким-то гребаным причинам становится несмешно. — А я поражался твоим приколам! Теперь буду знать, где собака зарыта.

— Придурок, — негодуя, багровеет Шмидт.

— Дима, уймись уже, — одергивает меня Варя. — Хватит ее донимать.

— Никого я не донимаю. Она здесь сидит, несет чехарду, я реагирую. Все.

Пару минут спустя Тоха срывается на чье-то сообщение. А за ним начинают собираться и другие. Выхожу проводить, а когда возвращаюсь, застаю служанку за уборкой.

— Оставь, — бросаю резковато. — Завтра наведешь порядок.

— До завтра все засохнет, — огрызается она. — Мне же хуже будет.

— Как знаешь, — толкаю я так же грубо.

Хочу уйти в дом. Но блядские ноги будто врастают в цемент. Стою там как баран, пока Шмидт метет тряпкой. За грудиной все киснет. В брагу квасится. По крови хмелем ползет.

Когда зверушка заканчивает и, не прощаясь, направляется домой, с бухты-барахты преграждаю ей путь.

Руки в карманы шорт. Взгляд из-подо лба. Полный штиль по мимике.

Она в глаза мне смотрит, я не реагирую.

Да мне похер. По нулям.

Просто закипает хмель.

— Ты что-то хотел? — толкает Шмидт высоким отрывистым тоном.

— Да, — давлю я и краснею. Пока я собираюсь с мыслями, служанка скрещивает руки на груди и взволнованно прочищает горло. — Напомнить тебе о том, что утром на дело идем.

— Ты про библиотеку? — едва не задыхается, как ни старается выражать безразличие.

Взгляда с нее не свожу. Минимальные изменения на лице ловлю, и все равно ни хрена понять не могу.

— Про нее.

— Так я помню, — выдыхает еще тоньше.

— Отлично, — уже сознательно время тяну. — Огонь затушишь, прежде чем уйти.