Книга Любовь в Лопухах, страница 48 – Ника Оболенская

После этих слов наступила такая тишина, будто Лёня реально обдумывал, точно ли его руки растут оттуда, откуда надо.

— Из плеч, Анжелика Васильевна, — неуверенно мнется этот медведь.

— Ну так и приложи их куда надо!

— Понял. Я тогда пойду?..

— Куда? — Лика с тяжким вздохом смотрит на него, как на дитятко, которое утомило мать до самых печенок.

— Так это… приложу. — Лёня разводит руки, демонстрируя, что конкретно он приложит.

Молча переглядываемся с Ликой.

Кинг ерзает на моих коленях, тыкаясь мокрым носом куда-то в район подбородка.

— Лёнь, ночь уж на дворе. Завтра приложишь. Мне бы решить вопрос с ночевкой…

— Оставайтесь у меня, — предлагаю и аккуратно ссаживаю пса на соседний стул.

— Мы тебя не стесним?

— Ничуть.

В глазах Лики восторг, в Лёниных — вопрос, а Кингуша, пустив громкого шептуна, внимательно смотрит на меня.

— Надеюсь, ты храпишь тише пса, — поворачиваюсь к Лёне.

— Я вообще не храплю, — быстро произносит он.

И взгляд такой честный-честный, что я сразу же засомневалась в правдивости его слов.

Отправив Лёню за вещами, в четыре руки прибираем разгром в кухне и стелим постели.

Лёню решено было положить в зале, а нам с Ликой готовим гнездо в крошечной спаленке.

Чинно расходимся, пожелав друг другу сладких снов.

Кинг деловито устраивается в ногах, Мурка оккупирует подушку.

Через пару минут из залы доносится разухабистый храп лгуна Лёни.

— Я так рада, что встретила тебя здесь, — бормочет сонно Лика.

— Я тоже.

В этот момент Кинг громко портит воздух, и я сердито шикаю на него:

— Как тебе не стыдно?!

— Это не он, — расстроенно звучит в темноте, и я не могу сдержать смех.

Тихо ржем, пока Лика не вырубается.

Уже засыпая, сонно раздумываю, под каким соусом завтра отправить биологическое храпящее оружие под кодовым именем «Лёня» Морозову.

Ну не одной же мне страдать?

Любовь

Просыпаюсь от того, что дико замерзла и хочется в туалет.

Лика умиротворенно сопит рядышком, отжав у меня ночью одеяло и для верности завернувшись в него по самую макушку, отчего стала похожа на гигантскую гусеницу.

Кинг, приоткрыв один глаз, следит за моими сборами.

Потягиваюсь, чувствуя себя так, будто спала на вокзале и все равно упустила свой поезд в страну хороших и крепких снов.

А все потому, что одна беременная гусеница полночи бегала «по-маленькому» в приспособленное для таких нужд ведро, а потом прижимала ледяные пятки к моим ногам, вызывая неконтролируемое нашествие мурашек и вырывая меня из сна.

Поэтому сегодняшнее утро только полный идиот назовет добрым.

— Доброе утро! — Лёня при моем появлении перестает жевать.

Молча киваю и накидываю теткино пальто. Забег до конца сада по кусачему морозцу разгоняет остатки сна.

В курятнике отжимаю у несушек яйца и несу это добро на кухню.

— Яичницу будешь? — каркаю, зажигая газ и гремя сковородой.

— Если останется, буду, — тянет неуверенно Лёня. — Любовь… простите, а как по батюшке?

— Антоновна, — на автомате отвечаю, разбивая скорлупу, а потом выглядываю из своего угла. — Лёнь, а давай на «ты»?

— Ага, понял!

И этот бритый медведь расплывается в улыбке, и та преображает его лицо, превращая из угрюмого мужика в обаятельного парня. И не сильно старше меня.

— Я тут у вас… гхм… тебя похозяйничал. Хлопья взял, молоко, ничего?