Книга В Сибирь с любовью, страница 18 – Илона Якимова

А Костю Акимова делал голос. Внешность у него была в целом ничем не примечательная, неброская, кроме ярких глаз, а голос увлекательный очень, моментами бархатный, такой, что аж потрогать хотелось — не певца, а ноты, им извлекаемые. Теплый был у него голос, мягко ложился в слух, как тот китель, им ей на плечи брошенный… Даже поежилась, как некстати вспомнилось, ибо обстоятельства вспоминать не хотелось. Песня про «еще один день в раю — и я буду с тобой» окончилась до обидного скоро. И на финальном аккорде глянул опять на Таню, как если бы форсил для нее конкретно, пижон. Потом упросили и Мергена спеть национальное, и получилось очень круто. Потом мужики под Костин аккомпанемент орали хором про Белую реку (а как же иначе-то) и прочее незабвенное из классики русского рока. И так с четверть часа подряд.

— А что, — Татьяна спросила, когда слегка отдышались, — а лирики больше не будет?

И запоздало спохватилась, что Митяеву, к примеру, нимало не обрадуется. Но хмельная искра в глазу у Столетова легкого разрешения ситуации не обещала:

— Девочки, я ж помню, ваш коронный репертуар — Аллегрова, но если душа просит, то мы потерпим…

И кони летучие так и грохнули, скоты — видать, из мужиков кому-то Столетов все-таки рассказал обстоятельства знакомства с любовью всей своей жизни. Но и Лина с Таней ржали, как ненормальные, под недоуменными взглядами ничего не понимающих офицерских жен.

Если утром пожарить пельменей, которые были сварены, но не съедены вчера вечером, то с точки зрения высокой кухни оно будет преступление, конечно, однако с точки зрения положительных эмоций от завтрака питание окажется самым правильным. Так подумала Таня и вальнула в сковороду еще порцию, сохранившуюся от вчерашнего… Эх, сметаны бы на них сверху потом и меленько резаного укропчика! Ну, и позы с чебуреками, определенно, ее сегодня дождутся, ибо иначе зачем это всё?

Лина с Колей ушли вчера спать раньше всех, понятное дело, а последними расползались Геныч и Столетов, который Геныча и довел со соседнего дома и до постели. И сейчас Лина варила себе и Коле кашу, а Столетов морщился на яркий дневной свет и тянул черный кофе. Похмелья у него не было, но еда в него пока не помещалась, и некая мутность-заторможенность в персоне присутствовала. Вошел Акимов, помятый умеренно, приветствовал компанию, от кофе с кашей отказался, с интересом нырнул рыльцем в миску с жареными пельменями — Татьяна подосадовала внутри себя, но отжалела болезному. Болезный заправился едой, но спиртным против ожидания поправляться не стал, а, иуда, тут же загремел чем-то Столетову и компании по мозгам… Пивные банки от вчерашнего были аккуратно сложены в мешок в углу кухни, но, как внезапно поняла сейчас Татьяна, стояли они там вовсе не на выброс. И вот Акимов цапнул мешок, потащил, бренча, в неизвестном направлении на двор. Зачем ему с Генычем понадобилось вторсырье, разъяснил всем Коля, примчавшийся, напротив, со двора — господа офицеры решили пойти в лес пострелять из пневматики, и Коля теперь просительно приплясывал вокруг отчима:

— Дядь Леш, можно я с дядей Костей⁈

— Можно. С дядей Костей можно куда угодно, но сперва доложиться мне, когда, зачем и куда. Ясно? Вольно, свободен!

Колю тут же и унесло наружу, едва одеться и успел.