Онлайн книга «(Не) родная мама. Она - мой смысл жизни»
|
— Боже, милая… я так испугалась, — говорю навзрыд, не в силах остановиться. Она в порядке! Тут, со мной, живая… — Мамочка… — скулит она мне в ухо, плача. — Там страшный медведь ходи-и-ит… Я так испугалась, когда он близко подошёл, мамочка-а-а… Подошёл? Он был рядом?.. — Ты в порядке? — я тут же отстраняю её от себя и оглядываю с головы до ног, лихорадочно, цепко, будто ищу невидимые раны. И вдруг… вижу на её платье кровь. — Я — да, — кивает она, всхлипывая. — Но дядя Август… Я поднимаю взгляд на Пятницкого — и тут же столбенею от его вида. Он тяжело дышит, будто каждый вдох режет грудь. Держится за стену, пальцами вцепившись в неё, как в спасение. И медленно сползает по ней боком на пол, кривясь от боли. — Август?.. — сиплю я, отпуская дочь и бросаясь к нему. Замечаю на белой подратой футболке тёмное пятно — кровь. И как будто не веря, шепчу: — Он тебя задел… Хочется просто заплакать. Опять. Как будто слёзы всё вылечат. Но вовремя беру себя в руки, оглядываюсь по сторонам, разыскивая спасительный силуэт. — Врача! Кто-нибудь, позовите Катю! Пытаюсь поддержать мужчину, но боюсь тронуть. Боюсь коснуться — и тем более увидеть, что творится у него на спине. Но кровь… её с каждой секундой становится больше и больше. А лицо бывшего мужа — всё бледнее и бледнее. Я хватаю его за лицо, тормошу, пытаясь хоть ненадолго задержать его здесь. — Стой, стой, Август, не отключайся… погоди, — говорю со страхом и слезами на глазах. Ну не закрывай же ты глаза! Пожалуйста! — Сейчас придёт Катя, она перевяжет тебя, да? И всё станет хорошо… — слова срываются, путаются. — После нападения медведя ведь выживают, да? — опять эта глупая надежда, рвущаяся сквозь слёзы. — Пожалуйста… приободри меня. Скажи, что всё будет хорошо, что… Он вдруг хватает меня за руку. Сильно. Больно — так, будто цепляется за единственное, что ещё держит его на поверхности, не даёт утонуть в темноте. — Арин… — глухо произносит он, сипло. Кровь уже растекается под ним и достигает моего платья. Внутри всё леденеет. Я словно перестаю чувствовать пол под ногами — только этот липкий, страшный холод, разрастающийся в груди. Его слова еле-еле долетают до меня, как через воду: — Позаботься… о Маше… — Эй, не говори так, будто умираешь, — прошу его, цепляясь за его руку, тормоша. Глупости говорит! Как будто умирает! — Сейчас тебя осмотрят, подлатают, и… Но он уже будто не слышит. Взгляд мутнеет, уходит в никуда. И перед тем, как окончательно закрыть глаза, он тихо, почти беззвучно шепчет: — Маша… Дочка… твоя… Глава 45. Арина «Маша — твоя дочь». И что ты хотел этим сказать? Прощался, отдавая её в мои руки? Идиот. Рано ещё с жизнью прощаться. Так ведь? Да? Смотрю на свои трясущиеся пальцы и не могу удержать дрожь во всём теле. Кажется, даже железная скамья подо мной повторяет эту тряску, отзывается холодом в спине. Ладони липкие, ногти впиваются в кожу — а мне всё равно, лишь бы чувствовать хоть что-то, кроме этого ужаса внутри. Сколько прошло с момента, как он лежит в палате? Не помню. Не считала. Сижу, как в тумане. Происходящие события и пережитые эмоции с каждым часом словно стираются — будто мозг выкидывает их из головы, пытаясь защититься. Теперь всё произошедшее кажется дурным сном. Я плохо помню, как появилась Катя. Плохо помню, что она делала. Нужно было успокаивать плачущих девочек и сдерживать Машу, которая так рвалась к отцу, что пришлось уносить её в первый попавшийся номер — и разрушаться от её детского, надрывного плача, от того, как она билась у меня на руках и звала папу. |