Книга В тени эмира. Шрамы на песке 2, страница 142 – Ирэн Блаватская

Эми отлетела в сторону, ударившись головой о борт. Мир вокруг нее завертелся в безумном калейдоскопе. Сквозь пелену боли и тошноты она видела, как два зверя рвут друг друга на части. Дождь бил ей прямо в лицо, холодный и равнодушный. Она пыталась подняться. Не смогла. Лежала на мокрой палубе и смотрела. Смотрела, как они бьются — двое израненных, двое сломанных, двое людей, которые давно должны были лежать неподвижно, но почему-то всё ещё двигались, всё ещё боролись, всё ещё дышали.

То, что было дальше, она видела рывками, как в сломанном сне. Удар. Уворот. Хрип. Тело об тело. Нож блеснул в воздухе — один раз, второй. Пистолет упал на палубу и заскользил в сторону. Она хотела подняться, но не смогла. Голова кружилась. Мир медленно, мучительно возвращался.

Стив пошатнулся. Нож вошёл ему в горло. Стив захрипел. Звук был нечеловеческий. Глаза расширились. Он пошатнулся. Его руки разжались. Кровь хлынула, смешиваясь с дождём. Он рухнул. Эми моргнула. Мир на секунду исчез. А когда вернулась — всё было тихо. Слишком тихо. Стив лежал, захлёбываясь кровью, пена выступала на губах. Рядом — Фалах. Неподвижно. Кровь растекалась под ним, уносимая дождём.

— Фалах… — прошептала она, но голоса не было. Только воздух. Только холод. Только ветер. Она попыталась ползти к нему — но тело не слушалось. Сил не осталось. Ладони скользили по мокрой палубе, пальцы искали опору и не находили. Дождь заливал глаза.

— Фалах...

Тьма накатила мягко. Почти ласково. Как прибой. В полумраке видела, как воины бежали к своему повелителю.

— Фалах...

Последнее, что она увидела — его руку, лежащую на палубе ладонью вверх. Открытую. Пустую. Ту самую руку, которая полчаса назад держала её так крепко, как держат то, что боятся потерять. Потом не стало ничего. Только дождь — мелкий, злой, холодный — стучал по палубе, по двум неподвижным телам, по мокрому металлу, по всему этому чёрному и беспощадному миру.

Прошло два года…

Дворецкий едва заметно склонил голову, внимательно всматриваясь в незнакомца. Перед ним стоял мужчина, от которого веяло властью и сдержанной силой: высокий, безупречно ухоженный, смуглый, с аккуратной бородкой, очерчивающей волевой подбородок. Его осанка была гордой, почти царственной, дорогая ткань одежды мягко переливалась в приглушённом свете, а в воздухе уже витал тяжелый, густой восточный аромат.

— Что вам угодно, сэр?

— Я должен встретиться с Эмилией Адамсон.

— Вы записаны?

— Нет.

Секундная пауза.

— Проходите. Присаживайтесь. Я доложу госпоже.

Шаги дворецкого затихли в глубине дома. И наступила тишина — та, особая, звенящая тишина больших старых особняков, в которой слышно, как движется время. Сесть было невозможно. Невозможно было стоять спокойно, дышать ровно, думать о чём-то кроме неё. Он ходил по гостиной — от окна к камину, от камина к стене — и не видел ни картин, ни мебели, ни позолоченных рам. Он видел только то, что целую вечность преследовало его в горячке и в снах, в бреду и в редкие минуты ясного сознания. Её лицо.

Он проделал невозможное, чтобы выжить. Чтобы оказаться здесь. Не всё из этого он был готов вспоминать. Но каждый раз, когда силы заканчивались — он возвращался к ней. К одной мысли. Одному образу. Одному имени. Эмилия.

И вдруг — голос. Он остановился так резко, словно налетел на стену. Голос шёл откуда-то из глубины дома — тихий, близкий, невозможный. Голос, который он звал в бреду, месяцами находясь между жизнью и смертью. Голос, который узнал бы из миллионов воплей во вселенной. Голос как единственное доказательство того, что жить всё ещё есть ради чего.