Книга В тени эмира. Шрамы на песке 2, страница 145 – Ирэн Блаватская

— Анта валяди... Анта истимрари... (Моя кровь. Моё продолжение), — шептал он на своем родном языке, и слезы, которых он не знал годами, наконец потекли по щекам.

Эми смотрела на Фалаха с такой тихой, щемящей любовью, что у нее перехватывало дыхание. Взгляд скользил по его лицу и никак не мог оторваться — словно она боялась, что стоит лишь моргнуть, и он снова исчезнет из ее жизни. За эти два долгих года он изменился. Сильно. Похудел, осунулся, резче стали скулы, глубже пролегли морщины, которых прежде не было. В густых черных волосах, напоминавших воронье крыло, серебром блеснула седина. Но больше всего ее поразило не это.

На его лице теперь лежала печать прожитой боли. Будто за эти годы он прожил не одну жизнь. А в темных глазах появилась тяжелая, почти древняя мудрость — словно в них отражалась память тысяч его предков, бескрайняя пустыня, войны, потери и одиночество.

Она вдруг с болезненной нежностью поняла: он действительно стоял на краю смерти. И выбирался оттуда долго, мучительно, цепляясь за жизнь из последних сил. Это было видно в каждом движении, в усталой тени под глазами, в том, как иногда едва заметно напрягались его плечи.

Но одновременно в нем осталось главное — его несгибаемая сила. Та самая, которая когда-то пугала и восхищала ее одновременно. Перед ней все так же стоял сильный, волевой мужчина, властный эмир, привыкший ломать судьбу через колено и выходить победителем даже тогда, когда весь мир был против него.

И от осознания того, что он выжил… что он сейчас стоит перед ней живой… и с какой-то бесконечной нежностью и любовью прижимает к себе сына, у девушки мучительно сжалось сердце.

Эмилия стояла в дверях, закрыв рот руками, чтобы не закричать от переполнявших ее чувств. Она видела, как Фалах поднял маленького Фалаха на руки и высоко подбросил его в воздух. Комнату огласил звонкий, счастливый детский смех, который окончательно изгнал тени ада из их жизней.

В этот миг Фалах понял: он выжил не зря. Каждая капля крови, пролитая на палубе, каждая минута агонии стоили того, чтобы держать на руках этот маленький мир, который смотрел на него его собственными глазами.

Рассвет входил в комнату медленно, почти нехотя — ранний, бледный, осторожный. Он скользил по каменным стенам, по тяжёлым складкам занавесей, по двум людям, которые сидели друг напротив друга и молчали. Молчали так, как молчат те, кто провёл всю ночь в разговорах — и теперь слова кончились, а тишина стала не пустой, а живой, наполненной всем тем, что было сказано и что ещё только предстояло сказать.

Эми сидела, плотно закутавшись в шаль. Она натянула её на плечи ещё час назад не от холода, хотя в комнате действительно было прохладно, а от чего-то другого. От того внутреннего озноба, который не лечится теплом. Который живёт глубже, чем кожа.

Всю ночь они проговорили. Она спрашивала. Всю ночь она спрашивала: как он выжил? Что было потом? Где он был всё это время? Ей было важно знать о нем все.

Она хорошо помнила тот хаос на корабле, крики и ледяную уверенность в том, что он ушел навсегда. Слова капитана: «Оба мертвы. Араба забрали свои».

— Мои воины подоспели вовремя, — произнес он, глядя куда-то сквозь стены. — Они не поверили в мою смерть… нащупали слабый пульс.

Он рассказал о том, что провел более полугода в Джидде. О доме известного доктора, ставшем для него и крепостью, и пыточной камерой. Фалах описывал бред, в котором он жил между небом и землей, где границы реальности стирались, оставляя лишь боль и обрывки воспоминаний. Доктор называл его спасение «чудом, противоречащим законам природы». Огромная потеря крови, травмы, несовместимые с жизнью. Каждый день мог оказаться последним. Но он жил. И возвращался. Медленно. Болезненно. Упрямо.