Книга В тени эмира. Шрамы на песке 2, страница 144 – Ирэн Блаватская

— Эми!

Голос разорвал её изнутри. Голос. Не похожий. Не приблизительный. Настоящий... Его голос — с той хрипотцой, что появлялась, когда он волновался, с легким восточным акцентом, который она знала наизусть, как знают наизусть колыбельную, которую пела мать.

— Аюни… девочка моя…

Он бежал к ней. Она видела это как сквозь воду — он пересекает гостиную, он рядом, он поднимает её с пола, — и не могла пошевелиться, не могла издать ни звука, только мотала головой, снова и снова, потому что если это неправда, то она не переживёт. Просто не переживёт. Второй раз — не переживёт.

Он поднял её на руки. И тогда она почувствовала его — настоящего, живого, тёплого. Запах — тот самый, родной, с мускусом и чем-то только его, только его одного. Руки — сильные, уверенные, держащие её так, будто она самое ценное, что есть на свете. Сердце — бьётся. Под её ладонью, прижатой к его груди, — бьётся.

— Эми. — Его голос дрогнул. — Неужели это ты. Неужели я наконец…

Она прижалась всем телом.

— Я прошёл через ад, — сказал он тихо, и в тишине этих слов вместилась целая вечность — всё, что она не знала, а может, не узнает никогда. — Я выжил, потому что ты была здесь. — Он прижал её руку к своему сердцу. — Каждую секунду. Ты держала меня. Любовь к тебе держала меня, когда не осталось больше ничего. Желание снова увидеть тебя не дало мне умереть.

Что-то внутри неё — огромное, тяжёлое, то, что она строила день за днем, год за годом как плотину против боли, — дало трещину. И рухнуло. Она зарыдала — громко, некрасиво, всем телом, как рыдают только тогда, когда больше незачем держаться. Вцепилась в него обеими руками и рыдала, рыдала, рыдала — за все ночи с зубами в подушку. За все утра через силу. За все улыбки ради сына. За всю боль, которую некуда было деть.

Он держал её. Молча. Крепко. Не отпуская. И впервые за долгое время — она не была одна.

* * *

Эми вела его по длинному коридору, всё еще не выпуская его руку, словно боясь, что он растворится в воздухе, стоит лишь ослабить хватку. У дверей детской она остановилась. Ее сердце колотилось так, что удары отдавались в висках.

— Он… он — это ты, Фалах, — прошептала она, открывая дверь.

В залитой мягким солнечным светом комнате, на ковре среди игрушек, сидел маленький мальчик. Услышав шаги, он обернулся. Фалах замер, и время для него снова остановилось, но на этот раз — от невыносимого, ослепляющего счастья. Перед ним был он сам в миниатюре. Тот же золотистый оттенок кожи, копна густых черных волос и те самые глаза — глубокие, как южная ночь, обрамленные густыми ресницами. Ребенок смотрел на незнакомца серьезно и испытующе, по-мужски поджав маленькие упрямые губы. Так смотрел его отец. Так смотрел дед. Так смотрел прадед.

Фалах медленно опустился на колени. Его руки, которые не дрожали в пылу сражений и перед лицом смерти, теперь заметно подрагивали.

— Сын… — выдохнул он. Слово обожгло горло, оно было слишком весомым для реальности.

Малыш, почувствовав исходящую от мужчины мощную, но добрую силу, не заплакал. Он неуклюже поднялся на ножки и сделал пару шагов навстречу, сжимая в кулачке деревянную лошадку. Остановившись в шаге от отца, он протянул руку и коснулся пальчиком его колючей щеки. Это прикосновение разрушило последнюю броню воина. Великий эмир, мужчина, воспитанный песками и битвами, склонил голову к маленьким ладошкам сына. Он прижал ребенка к себе — осторожно, боясь раздавить это хрупкое чудо, — и зарылся лицом в его мягкие волосы, пахнущие теплом и молоком.