Книга В тени эмира. Шрамы на песке 2, страница 143 – Ирэн Блаватская

— Фалах… солнце моё. Как же я тебя люблю.

Мир качнулся. Он обернулся — резко, всем телом. Никого. Пустая гостиная. Солнечный прямоугольник на паркете. Тишина.

— Не балуйся. Ты уже большой. Ты мой самый главный мужчина.

Затем заливистый детский смех — звонкий, беспечный, и быстрый топот маленьких ножек. Он шагнул навстречу голосу — медленно, как во сне, как будто боялся, что одно резкое движение разрушит всё, и тогда он снова останется один — в том аду, из которого так долго выбирался. И вдруг в дверном проеме появилась она.

Их взгляды встретились. Эмилия Адамсон умерла и воскресла в одно мгновение. Она не закричала сразу. Сначала просто остановилась. Замерла так, как замирают перед чем-то, что мозг отказывается принимать. Потом воздух вышел из лёгких — весь, разом, — и вместо него пришёл ужас. Не тот ужас, что несёт опасность. Тот, что несёт невозможное. Рука метнулась к груди.

«Нет...» — тихо, внутри, там, где ещё оставался последний островок разума.

«Нет... Это не он. Это не может быть он».

Доктор говорил. Доктор предупреждал: «Ты сведёшь себя с ума, Эмилия, если не перестанешь терзать себя призраками прошлого». Каждое смуглое лицо на улице. Каждый восточный акцент в толпе. Каждый раз ты умирала заново. Нет. Нет. Нет.

Ноги не держали. Она нашла рукой дверной косяк — вцепилась, как в единственное, что есть твёрдого в этом внезапно рухнувшем мире, — и начала оседать. Медленно. Бессильно. Не падая — угасая.

«Я бы отдала всё. Всё, что есть. Если бы только это был он. Если бы только это была правда. Но это неправда».

Воспоминания ударили без предупреждения — как всегда. Тот страшный день на палубе, залитой багровым золотом его крови. Его неподвижное тело, застывший взгляд в пустоту... она ползёт к нему… руки скользят… кричит — но крика не слышно, потому что всё вокруг уже тонет в темноте. Она тянется к нему. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Только дотронуться. Только почувствовать, что он дышит. Пока тьма не поглотила ее саму.

Пришла в себя лишь на следующий день, в пути, в открытом море. Слова капитана как приговор: «Оба мертвы». А потом — больше месяца в пути. Море. Чайки. Токсикоз. Тошнота. Страшная, изматывающая качка и боль от потери… такая, что хотелось только одного: чтобы это наконец кончилось. Всё. Совсем. Навсегда.

— Господи, — молила она каждую ночь, уткнувшись лицом в подушку, насквозь мокрую от слёз. — Господи, забери меня. Соедини меня с ним. Мне незачем здесь быть. Мне больно. Мне так больно. Забери.

А потом — крик. Тонкий, требовательный, живой. Крошечный свёрток в руках акушерки. Такой маленький. Такой тёплый. Смуглый. Чёрные волосики прилипли к горячему лбу. Губы поджаты — упрямо, сердито, — точь-в-точь как у него, когда он думал о чём-то важном.

— Фалах, — прошептала она тогда. Первое слово после недель молчания.

Это было всё, что у неё осталось. Весь смысл разрушенной жизни. Она заставляла себя есть — ради него. Заставляла себя вставать по утрам — ради него. Улыбалась — ради него, этой маленькой тёплой копии любимого, который рос с каждым днём и с каждым днём становился всё больше похож на отца, которого никогда не увидит. А ночью выла в подушку. В кровь кусала губы. Чтобы не разбудить.

Уже два года в этом кошмаре. Два года без него. И теперь я должна поверить в то, что это — он? Живой? Здесь? Нет. Нет. Это невозможно. Я схожу с ума. Наконец схожу — доктор предупреждал...