Книга Подонки. «Молись и проси», страница 22 – Кейт Блейз

Вспоминаю его лицо в библиотеке, его прикосновения, его слова. Он манипулятор, садист, ему нравится играть со мной. Но убивать беззащитное животное — это слишком даже для него. С другой стороны, я знаю, что он убил человека — Райана — своими руками. Значит, для него нет границ.

Но посылка пришла сегодня утром, он не мог знать, что я поеду на заправку, ведь это и для меня было спонтанным. Не мог знать и о моём знакомстве с этим котёнком. Если только он не следил за мной постоянно. Эта мысль заставляет кровь стынуть в жилах, и по спине проносится озноб.

Трясу головой. Точно не он. Слишком мелко и очень мерзко — безумно мерзко. Сомнения остаются, глубоко внутри, как заноза, которую нельзя вытащить.

Иду обратно в дом, запираю дверь, поднимаюсь в спальню. Сажусь на кровать, обхватываю колени руками. Платье всё так же висит на дверце шкафа, переливается изумрудным блеском, но теперь я смотрю на него без прежней радости.

На столе остались обрывки упаковочной бумаги, пузырчатой плёнки и ленты. Сгребаю их, выбрасываю в мусорную корзину. Даже когда внутри всё разорвано, руки помнят о нужном порядке и чистоте. Сдуваю невидимую пыль со столешницы. Бессмысленно, но по-другому не могу.

Завтра я надену это платье, улыбнусь и выпью шампанское, как будто сегодняшнего дня и не существовало. Нельзя показывать слабость. Нельзя, чтобы родители знали — они начнут паниковать, вызовут полицию, начнут копать, а вдруг это правда Нокс? И что тогда? Вляпаюсь в историю, из которой не выберусь.

Я останусь одна с этими мыслями. И буду ждать следующего шага.

Нокс

19 лет назад

День выдался очень‑очень плохой. Даже для меня. А у меня почти всегда плохие дни.

Отец с утра велел сесть на шпагат — ноги в стороны, пятки прижаты к стене, спина прямая. Я сидел, а всё тело болело так сильно, что слёзы сами капали на пол. Отец стоял рядом и считал по‑японски, а я повторял: ичи, ни, сан, си, го… Я сбивался, потому что боль мешала думать. Тогда он начинал громко хлопать — каждый хлопок колотил по затылку, и становилось ещё труднее считать.

— Держи, — говорил он тихо. — Воин терпит. Воин слёзы не льёт.

Я вытирал лицо плечом. Если заплакать, дальше будет только больнее.

Потом мы били по груше. Отец примотал к ней старые газеты, и я бил кулаками, чтобы газеты порвались. Кожа на костяшках лопнула, выступила кровь — красная, как краска из тюбика. Отец дал бинты и сказал: «Замотай сам». Я замотал криво, но замотал.

Когда я совсем выбился из сил и лёг на маты, глядя в потолок, отец принёс розги — тонкие гибкие прутья из сада. Я уже знал, как они свистят перед ударом. Первый раз я вздрогнул и закричал. Второй раз закусил губу и сдержал крик. На третий раз просто сжал зубы и решил: не издам ни звука. Отец отсчитал десять ударов. Потом посадил меня на корточки, руки вперёд, и велел сидеть целый час.

— Думай, — сказал он, — почему ты слабый.

Я сидел и думал. Я слабый, потому что плакал на растяжке. Потому что плохо бил по груше. Потому что неправильно держал палочки за ужином.

Отец хочет, чтобы я стал воином. Сначала мне эта идея нравилась. У воина есть меч, он никого не боится, все его слушаются. Отец говорит: если тренироваться каждый день, я вырасту сильным и смогу защищать то, что мне дорого. Однажды я спросил: «А что мне дорого?» Он не ответил, только погладил меня по голове. Почти ласково, но я не расслаблялся — после ласки всегда что‑нибудь болит.