Книга Семейное положение: папа-дикарь, страница 46 – Вероника Лесневская

После загадочного телефонного звонка он молчал всю дорогу, размышлял о чем — то, и я даже переживать за него начала. Но нет, все в норме — отошел и опять на меня рычит. А я, между прочим, ни в чем не виновата!

Я четко помню, как утром покормила зверька, перевязала ему лапу, а потом закрыла дверь. На два поворота. Или соболь достал до щеколды и проявил способности домушника, или у нашего ворчливого лесного секси — старичка склероз прогрессирует и галлюцинации. В этом здоровом теле дух… дышит на ладан. Недаром он надрывно кашлял в офисе, а сейчас наверняка бредит под воздействием высокой температуры.

Дом мы оставили в идеальном состоянии — я лично проследила за этим, так как думала, что мы выезжаем навсегда. Не сложилось.

Чертов Бермудский треугольник затянул меня обратно. Сбежала от распутного Золотарева, но попала в лапы неотесанного затворника. Выбора нет — придется перевоспитывать.

Воинственно выпятив грудь, я набираю полные легкие воздуха, чтобы возмутиться, но Никитка вдруг врезается мне в ноги.

— Ой, — пищит он, спрятавшись за мою спину.

Я многозначительно смотрю на него и понимаю без слов: виновен. Уточняю вопросительным взглядом, и сын кивает в ответ.

— Я читал, что соболь свободолюбивый, и ему необходимо много пространства, — тихо оправдывается.

Я прикладываю указательный палец к губам. Партизан из него неважный — слишком честный, выдаст себя с потрохами. Придется выручать ребёнка и брать удар на себя.

— Ну, что вы так кричите, Тихон? Горло простудите, — роняю тихо и невозмутимо, делая вид, что все в порядке, однако на всякий случай озираюсь в поисках места, где прятаться, если всё — таки разбужу в нем зверя.

— Я так разговариваю, — ворчит он, не оборачиваясь. Держится, но, судя по напряженным плечам, что ходуном ходят, его терпение на исходе.

Снежок заходится истошным лаем и подвывает, задрав морду вверх, топчется на лапах по крыльцу, но послушно ждет команды хозяина.

Пробуравив взглядом огромную спину в зимней куртке, застрявшую в проеме двери, я на свой страх и риск подхожу ближе. Пронырнув под рукой Дикарева, которой он упирается в косяк, я переступаю порог, собираясь лично оценить масштаб катастрофы.

Мужчины любят преувеличивать.

— Не бойтесь, это всего лишь маленький, безобидный зверек, — продолжаю успокаивающим тоном, но Тихон скрипит зубами, тяжело и гневно сопит мне в спину, и от его опасного дыхания волоски на холке встают дыбом. — Особого ущерба он вашему дому не нанес — с — е — е — елки! — восклицаю, прикрыв рот ладонью.

В гостиной царит хаос, все перевернуто вверх дном, вещи, которые Тихон принес сюда из своей спальни и аккуратно сложил в комод, разбросаны по полу, постельное белье порвано в некоторых местах, с полок сброшены охотничьи трофеи, возле камина спрятаны запасы еды. В воздухе кружится пух из поверженной в неравном бою подушки. Следы когтей и зубов — на диване, на занавесках, на деревянных ножках стола и даже на углу квадратной колонны, чуть выше характерного мокрого пятна. Судя по едва уловимому специфическому запаху, мой сложный пациент пометил территорию.

— Это все он натворил? — шокировано лепечу. Отец мне явно недоговаривал, когда называл соболя милым пушным зверьком. Это настоящий Конан — разрушитель.

— Кто ещё? Не я же! — злится Тихон, и я впервые разделяю его негодование. — Есть, конечно, вариант, что у тебя раздвоение личности или в полнолуние ты превращается в бешеную лису. Я ничего не исключаю.