Книга Приват для Ректора, или Возраст имеет значение, страница 101 – Рика Лав

Можно было бы подойти и схватить этого типа в очках за воротник, приложить лицом к стене и объяснить, что будет, если он ещё раз откроет рот. Можно было бы сказать им всё, что я думаю о них и об их жалкой потребности растоптать того, кто упал. Можно было бы сделать многое.

Но я не подросток, чтобы доказывать свою правоту кулаками каждому, кто откроет рот. Я мужчина, который построил карьеру не на громких словах, а на умении молчать в нужный момент и говорить в правильный. И сейчас нужный момент требовал молчания, которое унизит глупцов лучше любых слов.

Я хмыкнул, прерывая его на полуслове. Все пятеро развернулись ко мне, лица их вытянулись, когда они узнали меня. Женщина в шубе выронила сигарету, мужчина в очках побледнел, та, что с коляской, сглотнула и отступила на шаг.

Я ничего не сказал им, не с кем тут было говорить. Потом усмехнулся, покачав головой, и прошёл мимо них ко входу в садик. Они расступились, прижимаясь к стене и отводя взгляды. Никто не проронил ни слова, пока я не скрылся за дверью.

Прошёл по коридору к раздевалке группы Миши, откуда как раз доносились детские голоса и плач. Плач, который я узнал сразу, потому что слышал его вчера в подъезде Лериного дома, когда ублюдок пытался забрать мальчика силой.

Ускорил шаг и толкнул дверь раздевалки. Внутри была куча-мала детей, кто-то одевался, кто-то уже одетый, кто-то облизывал стену, а в углу, у шкафчика с мишкой в синей шапочке, сидел Миша в коляске. Он плакал, уткнувшись лицом в ладошки, плечи его вздрагивали от всхлипов. Рядом стояла воспитательница, видимо, та самая Марина Петровна, о которой Миша рассказывал в машине утром, она гладила его по голове и что-то успокаивающе говорила.

Я подошёл ближе, сразу же присев на корточки рядом с коляской.

— Миш, — позвал, протягивая руку и касаясь его плеча.

Мальчишка вздрогнул, поднял заплаканное лицо, увидел меня и замер, моргая сквозь слёзы. Щёки красные, глаза опухшие, нос течёт, на губе запекшаяся кровь. Что за...

— Дядя Вадим? — прошептал Миша, вытирая нос рукавом куртки. — А где мамочка?

— Мама немного устала, отдыхает дома, — я похлопал себя по брюкам и куртке, и достал из кармана платок, вытирая ему лицо, стараясь быть как можно бережнее. — Я приехал за тобой вместо неё. Расскажешь, что случилось?

Миша всхлипнул, новая волна слёз покатилась по щекам, но он зажмурился, пытаясь сдержаться.

— Максимка... Максимка сказал, что я... что моя мама плохая... и что мне нельзя с ними играть... — он судорожно задыхался между словами, руки сжались в кулачки на коленях. — А Кирюха толкнул меня... и я упал с коляски... и губу разбил...

Кровь бросилась мне в голову. Я выпрямился, поворачиваясь к воспитательнице. Марина Петровна отступила на шаг, лицо её побледнело под моим взглядом.

— Где родители этих детей? — ровно спросил, хотя внутри всё кипело. — Максима и... Кирилла, кажется?

— Они... они ещё не пришли... — она нервно теребила край кофты. — Я не знала, что они... дети же, они не понимают...

— Дети понимают ровно столько, сколько им объясняют взрослые, — оборвал её, разворачиваясь обратно к Мише и снова приседая рядом с ним. — Слушай меня, солдат. То, что сказал тебе Максим, неправда. Твоя мама самая лучшая на свете, она работает очень много, чтобы у тебя было всё необходимое, и люди, которые говорят о ней плохо, просто завидуют, потому что у них нет такой замечательной мамы. Понял?