Книга Развод. Я не прощаю измен, страница 46 – Натали Лин, Наталья Ван

Тишина. Абсолютная. Аня сидит с открытым ртом, ее лицо белеет. Максим не двигается, но я вижу, как напряглись его плечи под курткой.

— Что? — выдыхает Аня.

— Да. У нее был… есть кто-то. Из ее мира. Художник, реставратор, не знаю. Я давно подозревал, но не хотел верить. Пытался сохранить семью для вас. А теперь она, чтобы скрыть свою вину, выставляет меня монстром, придумывает какую-то Ирину, ребенка… Это ее способ отвести от себя внимание. Потому что она сама предательница.

Ложь льется гладко, убедительно. Я почти начинаю верить в нее сам. Особенно, глядя на лицо Ани. В ее глазах настоящая паника, разрыв шаблона. Ее идеальная мама… не идеальна? Это меняет все! Это значит, что папа… папа может быть не так уж и виноват! Это значит, что все можно переиграть!

— Нет…, — шепчет она. — Не может быть… Мама бы не…

— А почему бы и нет? — мягко спрашиваю я. — Она же всегда была скрытной. Погруженной в свой мир. Кто знает, что там творилось на ее “работах”? Думаете, все ее задержки до поздней ночи были связаны с картинами? Да не тут-то было. Это лишь оправдание ее предательства, ее бесконечных измен. Думаете, ей просто так достался тот проект за бешеные деньги? Думаете, всем реставраторам так “везет”?

Максим медленно отрывается от косяка двери. Делает шаг вперед. Его лицо не выражает никаких эмоций. В глазах не неверие, а кипящая, концентрированная ярость.

— Что ты сейчас сказал? — его голос тихий, но в нем такая сила, что даже я на миг съеживаюсь внутри.

— Сын, я понимаю, что тебе тяжело принять, что она… Что тебе тяжело осознать, что твоя мать, которую ты всегда считал идеалом, смогла поступить с нашей семьей так подло, но…

— Что. Ты. Сказал. Про маму, — он произносит каждое слово отдельно, подходя ко мне.

— Я сказал правду, которую слишком долго скрывал! — повышаю я голос, пытаясь взять инициативу в свои руки. — Она изменяла мне! Она разрушила нашу семью! А теперь выставляет виноватым меня, только потому что она устала играть на два фронта, а тут такой удачный момент, чтобы выйти из игры белой и пушистой!

Максим останавливается в полуметре от меня. Он смотрит мне прямо в глаза. И я вижу в его взгляде не боль, не смятение. Я вижу презрение. Такое чистое и леденящее, что по спине пробегает холодок.

— Лжец, — произносит он четко. И затем его рука, сжатая в кулак, описывает короткую, резкую дугу.

Боль. Острая, яркая, взрывающаяся в скуле. Голова отшатывается назад. Я слышу крик Ани. Спотыкаюсь, отступаю на шаг, хватаясь за лицо.

Максим стоит передо мной, тяжело дышит. Его кулак еще сжат.

— Никогда… больше… не смей говорить о маме подобные вещи. Ты понял меня? Думаешь, если я твой сын, то сожру все, что ты будешь нести из своего поганого рта? Думаешь, поверю в ту херню, которую ты говоришь? Да я скорее поверю в то, что котята вылупляются из яиц, чем в то, что ты несешь! — орет он не своим детским голосом, а настоящим мужским басом.

Он разворачивается, хватает за руку ошеломленную Аню, которая застыла в ступоре, и почти волоком вытаскивает ее из квартиры. Дверь захлопывается с оглушительным грохотом.

Я остаюсь стоять посреди своей роскошной гостиной, прижимая ладонь к горящей щеке. В ушах звенит. Язык ощущает внутри щеки соленый привкус крови. Он ударил меня. Мой собственный сын.