Книга Наказана с наслаждением, страница 72 – Кира Эро

Идиотка.

Зачем ты сказала это?

Но отступать было поздно. Слова уже прозвучали, и теперь висели между нами, как занесённый нож.

Кьяртан медленно обернулся, и на его лице читалось что-то странное — не ярость, не боль, а какая-то усталая печаль, смешанная с горечью.

— Он был безумен. Но он мой брат.

— Я не сказала… пыталась остановить его, понимала, что что-то не так, он нападал бессистемно. А ваши так не делают, — сказала я тихо, и голос дрогнул на последнем слове. — Пыталась заманить в ловушку, усыпить, но он сопротивлялся. Атаковал. Я защищалась. И не только, конечно...

— Я знаю, — ответил Кьяртан, и в серебристых глазах мелькнуло понимание, которое почему-то задело больнее, чем обвинение. — Поэтому ты жива, Рен. Если бы я считал тебя убийцей, ты бы не дожила до конца той ночи. Но ты… Защищала людей. Я понимаю это. И всё равно не могу простить. Пока не могу. Он был моим братом.

Молчание растянулось между нами — тяжёлое, липкое, полное невысказанного.

Я хотела сказать что-то, извиниться, объяснить, но слова застревали в горле, потому что какие слова могли вернуть ему брата? Никакие. Никакие слова не могли изменить того, что я сделала.

Я убила его брата.

И теперь я здесь, в его доме, и он называет меня своей.

Какой абсурд.

Кьяртан вздохнул, проводя рукой по лицу, и усталость на его чертах стала ещё заметнее.

— Пойдём, — сказал он тихо, снова поворачиваясь и двигаясь вперёд. — Хочу показать тебе кое-что.

Я последовала за ним, не зная, чего ожидать, но чувствуя нарастающее беспокойство, которое скребло когтями по внутренностям.

Мы остановились перед одной из дверей — высокой, из тёмного дерева, украшенной резьбой, изображающей драконов в полёте. Кьяртан замер, глядя на неё так, словно видел что-то, недоступное моим глазам. Его рука легла на рукоять, пальцы сжались, побелели на костяшках, и я поняла — ему тяжело. Очень тяжело.

— Кьяр? — позвала я тихо, используя сокращение имени, которое само слетело с языка, хотя я не планировала этого.

Он вздрогнул, словно очнувшись, и повернул голову ко мне. В глазах читалась боль — глубокая, старая, не утихшая за годы.

— Здесь жил мой брат, — произнёс он тихо. — После его смерти я не входил сюда. Не мог. Не хотел видеть его вещи, чувствовать запах, вспоминать. Но сегодня… Сегодня я должен.

Господи.

Он ведёт меня в комнату того, кого я убила.

Зачем?

Чтобы показать, что я отняла? Чтобы я почувствовала вину сильнее?

Но спрашивать не стала. Просто стояла молча, наблюдая, как он открывает дверь — медленно, осторожно, словно боялся, что за ней окажется что-то страшное.

Дверь распахнулась, впуская нас в комнату, и я замерла на пороге.

Внутри было… тихо. Спокойно. Словно время остановилось здесь и больше не решалось двигаться вперёд.

Комната была просторной, с высокими потолками и большими окнами, выходящими на бескрайнее небо. Кровать стояла у дальней стены — широкая, застеленная тёмно-синим покрывалом, на котором лежали подушки, аккуратно расправленные, словно кто-то готовился лечь спать, но так и не лёг. На тумбочке стояла свеча, давно погасшая, воск застыл, образуя причудливые наплывы.

Стол у окна был завален свитками — старыми, пожелтевшими, исписанными аккуратным почерком. Рядом лежало перо, чернильница, несколько книг, страницы которых были заложены закладками. На подоконнике стоял горшок с засохшим цветком — когда-то, наверное, он был красивым, но теперь остались только хрупкие стебли и осыпавшиеся лепестки.