Книга Ловелас. Том 4, страница 12 – Илья Взоров

Потом сел на койку — она просела под весом и тонко скрипнула, — упёрся локтями в колени и опустил подбородок на сложенные ладони. Пощупал ладонью бритую за полсантиметра голову. Ощущение незнакомое, ребяческое, вспомнился пионерский лагерь под Звенигородом и первая моя стрижка машинкой в восемь лет, после которой я неделю отказывался смотреться в зеркало.

В коридоре где-то далеко звякнули ключи. Прошли двое — судя по шагам, надзиратели на обходе. Затихли. Снова тишина. За окном начинало темнеть — ранний калифорнийский зимний вечер, около пяти часов. Через сетку было видно, как небо медленно наливается жёлто-серым, тем особенным закатным цветом, какой бывает только в больших городах с большим смогом. Двадцать пятого декабря, в пять часов вечера я сидел на железной койке в трафаретной синей робе с номером восемь-один-три-два-семь на спине, со свежестриженной головой, в парусиновых тапках на босу ногу, и ждал ужина. Ну и напевал Круга:

Снаружи, в коридоре, кто-то тоже начал насвистывать мотив. Я прислушался. Это было «Белое Рождество» Бинга Кросби, любимая песня всей Америки на этой неделе, во всех радиоприёмниках от Бостона до Сан-Диего. Свистел, видимо, надзиратель. Свистел плохо, фальшивил.

Я лёг на спину, закинул руки за голову, закрыл глаза. Но сон не шел. Лежал я долго. Сколько именно — определить было трудно, потому что часов на стене камеры не было, а часы наручные мне отобрали ещё накануне в Голливуде. Ориентироваться приходилось по свету в окне: жёлто-серый закат за стальной сеткой постепенно остыл до сине-серого, потом до густо-фиолетового, потом окно стало просто чёрным квадратом, чуть отражавшим лампочку под потолком моей камеры. Видимо, уже больше шести.

И вот пока я валялся, я понял одну неприятную вещь. И понял её не от особой проницательности, а просто потому, что у меня внутри головы за этот час прокрутилось примерно одно и то же по кругу раз восемь. Я по очереди успел повспоминать, что успел наговорить Эстер, да что она могла видеть на рождественской вечеринке… Потом мысли перескочили на Хью, где она так прокололся в Техасе, что мы получили уголовку за порнографию. Ровно по тому же маршруту все ходило.

Это и было оно. То, что в любой нормальной литературе про тюрьму называется одним кратким непечатным словом, а если печатно — «загон». Главная беда заключённого, как я понял за этот час с поразительной ясностью, не охрана, не нары, не похлёбка и даже не неопределённость срока. Главная беда заключённого — это собственная голова, у которой в условиях резкого ограничения внешних стимулов остаётся ровно одна функция: пережёвывать одни и те же мысли по одному и тому же маршруту до состояния, в котором мысли превращаются в кашу, а человек — в овоща. Через неделю такого пережёвывания у нормального успешного мужика начинает дёргаться веко. Через две — он перестаёт следить за бородой. Через месяц — теряет интерес к свежим газетам, которые приносит адвокат. Через три месяца его в общем блоке уже бьют не за грубость, а за то, что он стал общим раздражителем. Потом у него настоящая тюремная депрессия, через год — настоящая тюремная неврастения, и ровно отсюда растут все эти молчуны с пустыми глазами, которых я видел в любом фильме про любую тюрьму, от «Шоушенка» до «Папильона».