Книга Ловелас. Том 4, страница 14 – Илья Взоров

— Подследственным разрешено. Для жалоб?

— Не на вас. На следствие

— Сейчас принесу.

Окошко закрылось. Я вернулся на койку, сел и стал ждать. Ждал минут десять. За это время в коридоре где-то справа мерно загремела железная тележка на колёсиках — звук плохо смазанной оси. Тележка приближалась. Останавливалась у каждой двери. Опять приближалась. Останавливалась у моей. Окошко-кормушка в нижней половине двери откинулось внутрь камеры на петлях. В образовавшуюся щель сначала просунули алюминиевую миску, потом кружку. Я подставил руки. Миска была тёплая, кружка — горячая, обе пахли так, как должна пахнуть бесплатная еда в государственном учреждении: смутно, безлико, без признаков радости. Кормушка захлопнулась. Тележка покатилась дальше.

Я поставил миску на узкую полку над раковиной и осмотрел рождественский ужин в окружной тюрьме Лос-Анджелес. В миске лежала горка варёной фасоли, политая жидким коричневым соусом неопределённого происхождения, с двумя вкраплениями, в которых я с некоторой натяжкой опознал кусочки сосиски — плотной, серо-розовой, явно сваренной не сегодня и не вчера. Поверх фасоли — два куска варёной картофелины. Сбоку — ломоть серого хлеба, толщиной в палец. В кружке — кофе, если это можно было назвать кофе: коричневая вода с цикорием, ячменём и щепотью настоящих кофейных зерен в пропорции, которую я бы назвал ритуальной. Без сахара. Без молока.

На отдельной маленькой бумажке — это было неожиданно — лежали два кусочка сухого песочного печенья и очень маленький, размером с леденец, шарик чего-то красно-белого, в котором я с грустью узнал американскую рождественскую конфету — peppermint candy, мятный леденец-крючок в миниатюре. Всё-таки Рождество, подумал я. Даже здесь — отметили. Как говорится, Merry Christmas!

Я сел на пол перед койкой, поставил миску на табуретку, которой не было — поставил прямо на пол, — и стал есть. Сосиска была старая, резиновая, фасоль переварена, картошка — без соли, кофе — мутный, хлеб — чёрствый. Пьеса была понятна, актёры играли свои роли честно. Печенье оказалось приятным сюрпризом — сухое, но с ванилью; мятный леденец я положил на полку, к зубному порошку, на чёрный день. Через десять минут я доел всё до последней крошки фасоли, потому что главный мой инстинкт по части еды, выработанный ещё в 90-е моей матерью, гласил: что положили — то съедай, не выбирай. Возможно, это инстинкт ещё пригодится мне в Техасе, если до Техаса меня всё-таки довезут. Кофе оставил на потом, к работе.

Когда я доедал последний кусок хлеба, кормушка снова откинулась. В щель просунулась рука с двумя предметами: толстой стопкой серо-жёлтых разлинованных листов, обрезанных под формат меньше стандартного, и простой химическим карандашом — длиннее, чем тот, что выдавали при приёмке, новый, заточенный с одного конца.

— Двадцать листов, — сказал голос веснушчатого надзирателя. — Карандаш один, на возврат. Будет нужна бумага ещё — стучи.

— Спасибо.

Кормушка захлопнулась. Я подобрал стопку, повертел карандаш в руках. Графит мягкий, химический — даёт фиолетовый след, если послюнить. На бумаге — странный, въедливый, сразу проступает. Ладно, имеем то, что имеем. Пододвинул миску в сторону, сел на койку, спиной к стене, под лампу, разложил бумагу на колене, повёрнутом плашмя для опоры. На первом листе вверху, чётко и ровно, написал: «НА ГРЕБНЕ ВОЛНЫ». Под заголовком, поменьше: Сценарий фильма. Кристофер Миллер, декабрь 1952 г.