Книга Ловелас. Том 4, страница 17 – Илья Взоров

Увидев меня, народ заволновался:

— Кит, мы с тобой! — звонко крикнула Шерил.

— Свободу прессе! — громкий голос с «журналистского» ряда

Китти привстала, прижала руки к лицу. Полли встала рядом. Да… выгляжу я не очень в этой тюремной робе.

Увы, слева от прохода находилась совсем другая группа. Там сидела Америка пятидесятых в её пуританском изводе. Передний ряд — четверо в чёрных пасторских воротничках, какие-нибудь баптисты или методисты. Был и священник просто в сутане. Скорее всего католик. У троих на коленях Библии, у четвёртого папка с золотым тиснением «ЛИГА НРАВСТВЕННОСТИ. ГРАФСТВО ЛОС-АНДЖЕЛЕС». За ними — женщины в темных платьях с белыми воротничками и тяжёлыми распятиями на цепочках, чётки в пальцах, рты сжаты в линию. Мужчины помоложе в одинаковых тёмных пиджаках и одинаковых галстуках-бабочках — пикетчики Лиги, я их физиономии уже видел у нашего офиса.

Мы поравнялись. И вот тут они тоже не выдержали.

— Покайся! Покайся прилюдно, грешник! — старуха с распятием.

— Прочь порнографа из Калифорнии! — рявкнул один из священников. — Прочь!

— Свобода! Свобода! — это уже справа

— Сатана из Голливуда! — слева.

— Кит, не молчи! — это Полли, спокойно, но её голос разнёсся над залом так, что я понял, как она когда-то управляла борделями.

— Содом! Содом!

В этот момент со стороны судейского стола по дереву ударил молоток. Не один раз. Два, три, четыре подряд, тяжело, без попытки изобразить терпение.

— Тишина в зале! — Голос судьи раздался над общим гулом, низкий, очень злой — ТИШИНА В ЗАЛЕ! Я предупреждаю всех присутствующих. Каждого. Если я снова услышу хоть один выкрик — хоть один, дамы и господа, не имеет значения, в защиту обвиняемого или в его осуждение, — я прикажу приставам очистить зал полностью. Никаких журналистов, никаких сторонников, никаких представителей общественных организаций!

Крики и проклятия тут же смолкли, приставы подвели меня к адвокатскому столу, там уже стоял Аарон. В безупречном тёмном костюме, модном красном галстуке. С меня сняли наручники, мы пожали руки, я уселся и начал разглядывать судью. И сразу понял, что разговаривать с этим человеком будет затруднительно: лет шестидесяти пяти, лысый, в чёрной мантии, с лицом которое выражало в данный момент одну ясную мысль — «какого чёрта меня выдернули из дома в утро двадцать шестого декабря, когда у должен быть на рождественских каникулах дома с внуками».

— Достопочтенный Эдмунд Ларкин, Высший суд штата Калифорния, графство Лос-Анджелес, — объявил судебный пристав. — Дело номер сто тридцать шесть, штат Техас против Кристофера Миллера, процедура экстрадиции.

Прескотт сидела за столом обвинения — в другом костюме, на сей раз тёмно-синем, с теми же жемчужными серёжками. Видимо, у неё тоже было испорчено Рождество, и видимо, она сюда тоже приехала из своего стерильного семейного ужина по специальному вызову.

Вдруг сзади хлопнула дверь.

Все головы — синхронно, как стая голубей при выстреле — повернулись к назад.

Я повернулся тоже.

В дверях стояла Мэрилин.

В кремовом костюме — узкий розовый жакет, юбка-карандаш, маленькая шляпка-таблетка с короткой вуалью, белые перчатки до локтя. Волосы — платина, уложенная в крупные мягкие волны, и в них, в этих волнах, в этой комнате с её затёртыми панелями и запахом старого лака для дерева, отражался свет высоких зарешёченных окон так, будто Монро сама его с собой принесла и подсветка ей не нужна.