Книга Цена дыхания, страница 21 – Людмила Вовченко

Почерк действительно был ровный. Чёткий. Чуть угловатый.

— Отлично, — сказала Амелия. — Ты назначена секретарём санитарного переворота.

Эмма подняла глаза.

— Кем?

— Потом объясню. Пиши.

И они начали.

Сначала список детей.

Томас — Томми. Жар, слабость, эпизод остановки дыхания или резкого угнетения дыхания, наблюдение каждые пятнадцать минут, вода по каплям, чистое бельё, тепло.

Мэри-Энн — девочка, около месяца, опрелости, плач сильный, кормление проверить.

Джозеф — мальчик, три месяца, кашель, но активен.

Лили — девочка, две недели, холодные конечности, плохо сосёт.

Сэмюэл — крепкий, громкий, раздражённый жизнью, но пока без признаков опасности.

Ещё один — без имени, принесён ночью три дня назад, мать назвалась мисс Браун, возможно ложное имя.

Амелия остановилась.

— Без имени?

Эмма кивнула.

— Вы сказали, что имя дадут, когда пристроят.

Амелия прижала пальцы к переносице.

— Вот сейчас я опять пытаюсь подобрать приличные слова.

— Не получается?

— Получается только непечатное, а бумагу жалко.

Эмма смотрела на неё почти с любопытством.

— Непечатное?

— Это когда воспитанная женщина мысленно говорит то, от чего у невоспитанного мужчины краснеют уши.

Эмма быстро опустила голову, но плечи её дрогнули.

Амелия заметила.

— Пиши: временно — Уильям.

— Почему Уильям?

— Потому что ребёнок должен как-то называться. Даже временно. Особенно временно.

Эмма записала.

За окном сгущался сырой английский день.

Не дождь — пока нет. Но воздух за стеклом был влажный, серый, липкий. По стеклу сползали мутные дорожки конденсата. На улице, за узким передним садиком, проходили люди: женщина в тёмной шали, мальчишка с корзиной, молочник с тележкой. Колёса скрипели по мостовой. Где-то далеко крикнул торговец, протяжно, нараспев. Угольный дым висел над крышами низкой серой пеленой.

Англия.

Викторианская, мрачная, красивая только на открытках и в сериалах, где никто не передаёт запах влажной шерсти, канализации, дешёвого угля и тревоги.

Амелия подумала, что если когда-нибудь вернётся домой — хотя слово «если» вдруг кольнуло так больно, что она отложила его подальше, — она лично придёт к каждой девочке, мечтающей попасть в прошлое, и заставит её один час постоять в этой прачечной.

Без романтики.

Без герцога.

С тазом.

— Мэм, — тихо сказала Эмма.

— Что?

— Вы улыбаетесь.

— Я представляю воспитательную работу с любительницами исторических романов.

Эмма не поняла, но разумно промолчала.

Они продолжили.

К полудню Амелия уже имела больше информации, чем утром, и от этого стало не легче.

Прежняя Амелия принимала детей официально под видом воспитания, временного ухода или дальнейшего устройства. Иногда брала плату на месяцы вперёд. Иногда — единовременную сумму. Иногда обещала «добрую семью». Записи в книге были слишком аккуратными там, где касались денег, и слишком скудными там, где касались жизни детей.

Это говорило многое.

Плохое.

Очень плохое.

Но Амелия пока не могла позволить себе роскошь морального приговора.

Приговоры не стирают пелёнки.

Не снижают жар.

Не помогают пережить проверку.

Она закрыла книгу и поднялась.

— Теперь дом.

Эмма тоже встала.

— Что именно?

— Всё. Покажешь мне всё, что обычно не показывают посетителям.

Эмма несколько секунд смотрела на неё.

Потом кивнула.

— Идёмте.