Книга Цена дыхания, страница 19 – Людмила Вовченко

Женщина просила принять ребёнка. Писала, что не может оставить его при себе. Что хозяева не потерпят «такого позора». Что заплатит сколько сможет. Что мальчик здоров, только слабый, и она будет благодарна, если ему найдут добрую семью.

Добрую семью.

Амелия медленно положила письмо обратно.

На другом конверте — «миссис Дайер». На третьем — просьба о встрече. На четвёртом — сумма. Деньги вперёд.

Она взяла следующее письмо.

Потом ещё одно.

Одна женщина писала аккуратно и холодно: ребёнка она видеть не желает, просит устроить «без дальнейших хлопот», плату прилагает. Другая — умоляла сообщать о здоровье девочки. Третья спрашивала, можно ли навестить через месяц. Четвёртая благодарила за «милость» и клялась, что вернётся, как только найдёт место служанки.

Амелия читала и чувствовала, как кабинет сжимается вокруг неё.

За каждым письмом — женщина.

За каждой женщиной — страх.

За каждым страхом — ребёнок.

И где эти дети?

Сколько из них в доме?

Сколько ушли в семьи?

Сколько умерли?

Сколько просто исчезли в бумагах?

— Дрянь, — прошептала она. — Какая же дрянь.

Она не знала, к кому обращалась: к прежней хозяйке, к эпохе, к себе, которая не могла сейчас собрать факты быстрее.

Дверь тихо скрипнула.

Эмма вернулась со шкатулкой.

Небольшая, тёмная, с латунными уголками, потёртая у замка. Несла она её так, будто там были не ключи, а доказательство государственной измены.

— Никто не видел?

— Мэри видела.

— Что сказала?

— Спросила, зачем вам нитки.

Амелия подняла бровь.

— И?

— Я сказала, что люди, которые задают вопросы про нитки, мне неприятны.

Амелия на секунду застыла.

А потом фыркнула.

— Эмма, если ты и дальше будешь так быстро обучаться, я начну тебя бояться.

У девочки — нет, не девочки, поправила себя Амелия; девушке, ей могло быть лет восемнадцать-девятнадцать, а в этом времени это уже почти взрослая жизнь — дрогнули губы.

— Не стоит, мэм.

— Посмотрим.

Шкатулка открылась без ключа. Внутри лежали шпильки, ленты, брошь с тёмным камнем, несколько монет, сложенный платок и связка ключей на тонком кольце.

Амелия взяла ключи.

— Вот теперь начинаем знакомиться с моей биографией.

Она открыла первый ящик стола.

В нём оказались квитанции, перья, маленькая записная книжка, сургуч, ленты. Во втором — деньги. Не огромная сумма, но достаточно, чтобы понять: дом держится не на милости Божьей. В третьем — книга.

Тяжёлая, в коричневом переплёте.

Амелия достала её и положила на стол.

На обложке не было названия.

Она открыла.

Страницы были разграфлены вручную. Даты. Имена матерей. Иногда — только инициалы. Пол ребёнка. Сумма. Пометки.

«Передан».

«Умер».

«Ожидает».

«Кормление».

«Мать обещала вернуться».

«Плата за шесть месяцев».

«Без дальнейшей связи».

Амелия читала молча.

Эмма стояла сбоку, не заглядывая открыто, но глаза её всё равно цеплялись за строки.

— Ты умеешь читать? — спросила Амелия.

— Да, мэм.

— Кто научил?

Пауза.

— Отец.

Амелия подняла взгляд.

— Отец?

Эмма выпрямилась ещё сильнее, будто внутри неё натянули нитку.

— Да, мэм.

— Он жив?

— Да.

— Где?

— В Лондоне. Иногда в Бате. Иногда в своём поместье.

Слишком аккуратный ответ.

Амелия прищурилась.

— Он джентльмен?

Эмма чуть побледнела.

— Да, мэм.

— А ты здесь почему?

Пальцы Эммы снова сжали передник.

— Потому что я не дочь, которую показывают.