Книга Цена дыхания, страница 17 – Людмила Вовченко

Лицо — в веснушках.

Глаза — внимательные.

Не испуганные.

Не растерянные.

Слишком спокойные для этого дома.

Амелия остановилась.

— Имя.

— Эмма, мэм.

Голос тихий. Но не слабый.

— Ты давно здесь?

— Достаточно.

Амелия посмотрела на неё внимательнее.

И вдруг поняла.

Эта — не такая, как остальные.

Не ленивая.

Не сломанная.

Смотрит.

Запоминает.

— Ты слышала разговор?

— Да, мэм.

— И?

Эмма чуть склонила голову.

— Вы правы.

Коротко.

Без пафоса.

Без страха.

Амелия хмыкнула.

— Уже лучше.

Она сделала шаг ближе.

— Что ещё ты знаешь?

Эмма на секунду замялась.

Потом тихо:

— О вас говорят.

— Я уже поняла. Продолжай.

— Говорят… что сюда придут. Что много жалоб. Что дети… пропадают.

Амелия не моргнула.

— И что ты думаешь?

Эмма посмотрела прямо.

— Я думаю, вам нужно всё изменить. Быстро.

Тишина.

Амелия медленно кивнула.

— Умная.

И впервые за всё утро улыбнулась.

— Значит, ты останешься.

Эмма не ответила.

Но в её глазах мелькнуло что-то живое.

— Иди за мной, — сказала Амелия.

Они пошли по коридору.

— Будешь мне помогать.

— Да, мэм.

— И ещё.

Эмма остановилась.

— Да?

Амелия посмотрела на неё.

— Если услышишь, что кто-то ещё думает, что дети «всё равно не живут» — говори мне.

Эмма кивнула.

— Хорошо.

Амелия развернулась.

И впервые за всё время почувствовала:

она не одна.

А значит — можно начинать не просто выживать.

А строить.

Эмма шла рядом с ней бесшумно.

Это Амелия заметила почти сразу.

Не шаркала, не хлопала пятками, не суетилась, как Мэри, не несла себя с деревянным достоинством, как Нора, и не двигалась робко, будто заранее просила прощения у воздуха, как Бетси. Эмма шла мягко, чуть на носках, с привычкой человека, которого в доме долго не замечали — и который сделал из этого преимущество.

Рыжие волосы выбивались из-под чепца тонкими прядями. На переносице — россыпь веснушек. Лицо бледное, узкое, с острым подбородком, губы сжаты, но не от страха, а от привычки держать при себе лишние слова. Платье на ней было простое, серое, перешитое не по фигуре: плечи чуть широковаты, рукава коротковаты, подол явно когда-то принадлежал женщине выше ростом. Зато передник — чистый. Не новый, не белоснежный, но выстиранный старательно, до жёсткости ткани.

Амелия отметила это машинально.

«Сама стирает. Или следит. Значит, не совсем потерянный случай».

Они прошли мимо приёмной комнаты. Дверь была приоткрыта, и Амелия заглянула внутрь.

Комната выглядела так, будто её создавали специально для обмана.

Тёмно-зелёные портьеры. Столик с кружевной салфеткой. Два кресла с потёртыми, но ещё приличными подлокотниками. На каминной полке — фарфоровая пастушка с отколотым пальцем и маленькая Библия в тиснёном переплёте. У стены стояла колыбель, но пустая и слишком чистая, будто её показывали посетительницам как доказательство милосердия, а настоящую жизнь дома прятали дальше — туда, где кислое молоко, жар, мокрые пелёнки и хрипящее дыхание.

На столике лежала засохшая веточка лаванды.

Амелия остановилась.

— Это здесь принимали женщин?

Эмма тоже остановилась. Не спросила, почему хозяйка спрашивает о собственном доме. Умная девочка.

— Чаще здесь, мэм.

— Чаще?

— Иногда в кабинете. Если разговор… о деньгах.

Амелия медленно повернула голову.

— О деньгах, значит.

Эмма опустила взгляд, но ответила:

— Да, мэм.