Книга В объятиях Шиммерита, страница 68 – Катерина Кант

* * *

Я сидела в темнице, прижимая колени к груди, и считала удары своего сердца, когда услышала первый грохот — далёкий, приглушённый толщей земли и каменных сводов, но такой оглушительный в этой мёртвой тишине, что я вздрогнула и подняла голову, вслушиваясь в звуки, которые доносились с поверхности, пытаясь понять, что происходит там, наверху, где солнце, наверное, уже давно взошло, а я сидела здесь, в темноте, и ждала, сама не зная чего.

Сначала я подумала, что это гром, но потом послышались крики, топот множества ног, и я поняла, что это не гроза, не природное явление, которое можно переждать и забыть. Это война. Она началась. И она была ближе, чем я думала.

Я вскочила на ноги, подбежала к решётке и вцепилась в холодные, шершавые прутья, пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте коридора, но там было пусто — стражи, которые охраняли меня, исчезли, бросили свой пост, побежали защищать город, который горел и рушился под натиском неведомой силы, и я осталась одна, без защиты, без надежды, только с этой камерой и своими мыслями.

— Кто там? — крикнула я, но никто не ответил, и только грохот становился всё громче, всё ближе, и я чувствовала, как стены дрожат, как каменная кладка гудит, как воздух наполняется запахом дыма и чего-то пугающего, такого знакомого, от чего у меня перехватывало дыхание, потому что я узнала этот запах.

И вдруг я поняла.

Это он. Деймен пришёл за мной.

Слёзы хлынули из моих глаз, и я их не сдерживала, не пыталась казаться сильной, потому что внутри меня всё рушилось и строилось заново — от страха, от облегчения, от того, что он не бросил меня, что он пришёл, что он, наверное, ненавидит меня за побег, за то, что я осмелилась уйти, за то, что я не доверилась ему, но всё равно пришёл, потому что обещал. Значит, я по-прежнему нужна ему.

— Деймен, — прошептала я, не имея сил говорить громче. И только слёзы текли по щекам, а я не понимала, плачу ли я от страха или от счастья, что он здесь, что он рядом, что он пришёл несмотря на всё, что я сделала.

Коридор осветился синим, призрачным светом, и я увидела его — он шёл медленно, и его плащ развевался за спиной, как чёрное знамя, и Мраки стелились у его ног, уничтожая всё на своём пути.

Он остановился перед решёткой, и его карие глаза — такие красивые, такие родные — смотрели на меня, без злобы и без ненависти, не было даже того холодного, ледяного спокойствия, с которым он вёл свою армию на Элдору, — только усталость, боль и та странная, почти болезненная нежность, которая появлялась всякий раз, когда он смотрел на меня.

— Я же говорил, — сказал он, почти шёпотом. В этом сумраке, в этом подземелье, где не было ничего, кроме нас двоих, его слова звучали громче, — я же говорил, что ты моя.

Решётка рухнула, и я выбежала в коридор. Его руки подхватили меня, прижали к себе так крепко, что я не могла дышать, но мне и не нужно было дышать — мне нужно было только чувствовать его тепло, его запах, его сердце, которое билось в такт с моим, громко и сильно, и знать, что он здесь, что он не бросил меня, и что теперь всё будет хорошо.

— Моя маленькая глупышка, — прошептал он, с облегчением, с тихой, беззвучной радостью, которую невозможно передать словами, но можно почувствовать, когда тебя обнимают так, будто хотят срастись с тобой в одно целое. — Глупая, безрассудная девочка. Зачем ты это сделала?