Книга Спящая Красавица, подъём!, страница 114 – Анастасия Разумовская

Я заморгала. Горло стиснуло железной рукой. Румпель безжалостно продолжал:

— Мужчина трахает потаскуху в борделе, платит ей медяк и забывает тотчас не только как её зовут, но и как она выглядела. Грудь, впрочем, помнит.

Моя рука как-то невольно размахнулась и врезала ему пощёчину. Я зарычала:

— Я не потаскуха!

— Неужели? — мужчина даже не дёрнулся от удара. — А как называется женщина, которая раздвигает ноги…

— Не смейте!

— … перед первым встречным мужиком? — безжалостно закончил он.

Я зажмурилась, но слёзы всё равно заструились по моим щекам. Пришлось их закрыть ладонями.

— Вы обещали, — прошептала я. Голос дрожал и рвался.

— Что обещал?

— Без пыток.

Румпель промолчал, потом вдруг пробормотал что-то невнятное, шагнул ко мне, привлёк к себе, обнял и погладил по голове, словно ребёнка.

— Я просил тебя уехать, — прошептал на ухо. — Зачем ты осталась?

Уткнувшись в его плечо, я разревелась. Сердце разрывалось на части.

— Отвечай, — мягко шепнул он мне.

— Зачем ты ей служишь⁈

— Потому что люблю.

— Это неправда!

Румпель выпустил меня и снова отошёл.

— Шиповничек, сядь. В твоих интересах, чтобы мой допрос завершился как можно быстрее. До того, как здесь появится королева. Зачем ты не уехала? С какой целью осталась?

— Чтобы перетрахаться со всеми первыми встречными мужиками столицы, — зло выдохнула я. — Я же потаскуха. Кстати, вы забыли заплатить медяк. Ая-яй-яй, господин лейтенант. Как не стыдно обижать бедную сиротку! Или королева скупа на жалование?

Мужчина коротко и зло выдохнул. Его глаза сверкнули, но я не отвела взгляд. Тогда он сам закрыл веки, прижал пальцы к вискам. Помассировал. Глубоко вдохнул, медленно выдохнул.

— Кто тебя разбудил?

— Сегодня, например, моя служанка…

Румпель открыл глаза шагнул ко мне, схватил за плечи и встряхнул.

— Ты хочешь пошутить со мной, девочка⁈ — рявкнул с такой злобой, что я на миг струхнула.

— Нет, — прошептала испуганно.

— Тогда отвечай на вопросы!

У него были такие злые глаза, такие чёрные и блестящие, что я замерла, а потом потянулась и поцеловала в эти изогнутые от ярости губы. Он отшатнулся.

— Ты меня боишься, — прошептала я завороженно.

Румпель отпустил мои плечи и сделал шаг назад.

— Да-да, до мурашек. Я жду ответ. И учти, моё терпение на исходе…

Я шагнула к нему, коснулась металлических пуговиц на его дублете.

— Не меня, себя. Того, что в тебе происходит. Ты злишься и бесишься, но, помнишь, ты как-то сказал: злость — это страх? Ты боишься, Румпель.

— Что за упрямство в глупости! — с досадой процедил он. — Ты даже на дыбе станешь утверждать, что я в тебя влюблён без памяти?

— Когда я попросила тебя поцеловать, помнишь? Вот здесь, сегодня… или вчера?

— И обещала, что уедешь?

— Да. Но не сказала, когда. Так вот, мне нужен был этот поцелуй, чтобы убедиться: тебя ко мне тянет. Если бы ты был равнодушен ко мне, поцелуй вышел бы сухим и холодным. Если бы я для тебя была лишь одной из потаскух, то в твоём поцелуе не было бы столько нежности. А тогда зачем ты лжёшь? И кому? Мне? Себе? И потом… ты же не спишь с потаскухами, верно? Ты вообще ни с кем не спал, кроме Илианы. И меня.

Мрак за окном наливался синевой, светлел. В библиотеке стало тихо-тихо, лишь трещали свечи. И я слышала его дыхание. Глубокое, ровное. Так дышат, когда пытаются взять контроль над эмоциями. И прежде, чем он смог это сделать, я обхватила его шею, потянулась и снова поцеловала, жадно и не целомудренно.