Книга Остров Спящей Женщины, страница 97 – Артуро Перес-Реверте

Думал он и о своей угрозе торпедисту. Он никогда не убивал раньше. Еще два дня назад ему было неведомо чувство, которое испытываешь, словом или жестом отнимая жизнь, и он бы предпочел не знать его и впредь. Неприятное чувство проистекало не потому, что он нарушил Божьи заповеди – Хордан был чужд религии, – и не от моральных запретов, ибо его профессия часто ставила его туда, где человеческая жизнь теряла ценность, которую придавало ей обычное общество. К этому он привык. И сейчас понимал, что его душевная боль связана скорее с цеховым, профессиональным восприятием случившегося. Он убил людей, которые, как и он сам, занимались ремеслом, не имевшим никакого отношения к правому или неправому делу, к отчизнам и знаменам, – убил обычных работяг, ходивших по морям и океанам и возивших грузы в трюмах своих кораблей. Разумеется, настоящий, кадровый офицер Армады взглянул бы на это по-иному, но Хордан стал военным случайно. И он, моряк торгового флота, только что сжег заживо два десятка своих собратьев.

Он услышал шаги на причале и обернулся узнать, кто это. Появился Бобби Бомонт с сигаретой во рту и с бутылкой в руке, и Хордан удивился, потому что даже на недавнем празднестве радист не пил. Он поднялся на борт и присел рядом, опершись спиной о ходовую рубку. И, перехватив взгляд нахмурившегося капитана – коньяка оставалось еще примерно на треть, – ответил на незаданный вопрос:

— Не беспокойтесь, сэр, я довольствуюсь лишь тем, что нюхаю. Так что слово свое держу. – Он передал бутылку Хордану. – Я вам принес.

— Да я почти не пью.

— Знаю. Видел. Но бывают в жизни такие минуты… Разве нет?

Хордан с подозрением покосился на него:

— С чего вы решили, что такая минута пришла?

Радист не ответил. Он вытянул по палубе тощие костлявые ноги, торчавшие из форменных шортов и обутые в сандалии поверх серых заштопанных носков. Вытащил изо рта сигарету и глубоко вздохнул.

— Когда долго не бываешь на корабле, – сказал он с довольным видом, – начинаешь скучать по этому запаху машинного масла, сырости и краски, верно? Удивительно, но порой он кажется благотворнее, чем воздух на суше. Разумеется, не потому, что он такой, а потому, чтó он несет с собой.

Хордан, не отвечая, поднес горлышко ко рту и сделал маленький глоток – такой, чтобы лишь почувствовать во рту вкус коньяка. Он оказался резким и крепким. Англичанин кивнул на строения, стоявшие на берегу:

— Уж не знаю, что вы сказали Зингеру, но вернулся он с поджатым хвостом и больше уже рта не раскрывал. И никто эту тему не поднимал… Да и вообще Элеонас за ними – за нами то есть – смотрит внимательно. Когда вы с голландцем удалились, он, ни слова не говоря, подошел к двери, стал там и начал прислушиваться, а большие пальцы сунул за ремень, на котором носит нож. Так, на всякий случай.

Хордан закупорил бутылку и поставил на палубу.

— Штурман славный человек, – скупо заметил он.

— Это так. Все мы славные люди, пока не перестаем быть таковыми… Пока дурная природа не проступит, как ей свойственно, жуткими гнойниками.

Бомонт произнес эту тираду с легкой, ничего не значащей улыбкой. Потом пожал плечами:

— И Сенобия славная женщина, не находите? Вот только помогает мужу зарабатывать на жизнь.

Хордан и на этот раз промолчал. Он смотрел, как над бухтой кружат чайки: ловить рыбу было уже поздно, однако некоторые проносились над самой поверхностью воды и взмывали вверх с добычей в бритвенно-остром клюве. Не упускали возможности.