Книга Изменитель, страница 49 – Олег Шишкин

Хозяин опустил рычаг под высоким потолком, и открылась фрамуга, впустив ледяной воздух. Казалось, что их встреча срежиссирована Инцкирвели, умело подводившим гостя ко все новым впечатляющим аттракционам. И как только все они удались, композитор сел за рояль и тихо пропел: «Жить и верить – это замечательно. Перед нами небывалые пути…»

— Ну, в таких условиях можно и гимны писать! – воскликнул гость.

Инцкирвели понравилась оценка Толика, и он сразу перешел к делу, сообщив, что подготовка к премьере оперы «Красный Октябрь» идет слишком лихо и он боится что-нибудь проморгать, к тому же собирается вести жесткий авторский контроль за постановкой и потому Толику будет дан фотоаппарат «Лейка», чтобы он снял все мизансцены. Снимки будут учтены в работе с дирижером и постановщиком.

— Размах грандиозный и ответственность велика – я уже побывал в декорациях и, скажу вам, почувствовал себя лилипутом перед колоссальным ленинским бюстом, который будет выезжать на рельсах в самом финале, знаменуя величие бессмертных идей.

— Я преклоняюсь перед вами, Вано Георгиевич! У вас монументальный стиль, как у титанов Возрождения! Я еще в консерватории читал партитуру «Красного Октября» – это выше всяких похвал. Тут даже революция смотрится как-то иначе, очень по-человечески, что ли, и вместе с тем как нечто космическое.

Лесть Толика понравилась композитору. Он предложил коньячку «Варцихе», они шлепнули по рюмахе, и стало сразу душевно, а беседа приняла совсем доверительный оттенок. Инцкирвели убрал вощеную бумагу, и под ней оказалась знатнейшая закуска.

— Давайте осетрину трескайте, не стесняйтесь! Под коньячок она с лимончиком очень даже идет! Это нам моя жена Нина приготовила. Смотрите: тут и сациви, и бодриджанчики, и буженинка из кремлевского пайка.

Толику понравилось простецкое обращение. Он положил себе в тарелочку сервелат и стал быстро его поглощать.

— А у вас консерватория за плечами? Отлично! Это даже лучше всех рекомендаций, – стал нахваливать Толика композитор.

— Но моя секретарская роль будет состоять лишь в помощи вам и каком-то контроле. Разве образование тут важно?

— А как же! Я буду пристрастен и пойду до конца в осуществлении постановки, которой посвятил столько лет. Я и сам себе ночами твержу: наконец-то! Вы работали на радио? Отлично! Значит, умеете обращаться с магнитофоном. Я вас попрошу записывать репетиции, чтобы я дома мог анализировать некоторые пассажи и даже что-то подправлять.

— Ну что ж, тогда мне будет приятно быть вашей опорой, – еще раз расшаркался Толик.

Но тут на рояле зазвонил телефонный аппарат, Инцкирвели снял трубку и кому-то стал раздраженно говорить только «нет», а потом монотонно и многократно «да».

Правда, соглашался с кислой рожей, что Толик не заметить не мог. Потом Инцкирвели схватил листок и стал что-то нервно записывать, время от времени говоря: «Повторите, я не успел».

Когда композитор положил трубку, гость поинтересовался:

— Все в порядке, Вано Георгиевич?

Инцкирвели помрачнел: он решал, стоит ли Толика посвящать в весьма тонкий телефонный диалог, стоит ли раскрывать подробности неудобного положения. Но дело было слишком очевидным, чтобы его утаить.

— Все в полном порядке… Но не совсем. Дело приобретает неправильный оборот, мне приходится идти на уступки в мелочах ради чистоты главного. Искусство требует жертв.