Книга Моя единственная религия: Грех для Верховного, страница 67 – Аматариэль Джулианна Кортес

— Да, — прошептала я, и по моей щеке скатилась слеза. Не от боли, а от осознания того, что пути назад действительно больше нет.

— Никто не сможет разорвать эту связь, — он прижался губами к моей макушке. В его голосе звучала абсолютная, железобетонная уверенность. — Мы — одно целое. И эта комната — наш рай.

Я не ответила. Я лежала на груди человека, который уничтожил свою жизнь ради меня, и понимала, что эта золотая клетка постепенно перестает быть тюрьмой.

Она становится моим единственным домом.

И эта мысль пугала меня больше, чем все мечи праведного мира.

POV Цзян Хаоян

В священных свитках, которые я заучивал наизусть с тех пор, как научился произносить слова, говорилось: «Когда сердце чисто, мир вокруг сияет. Когда сердце запятнано, небеса источают пепел».

Я смотрел на спящую Чжэн Хуаньси. Ее дыхание было спокойным и глубоким. Разметанные по Тысячелетнему Морозному Нефриту черные волосы казались тушью, пролитой на девственно-белую бумагу. На ее обнаженном плече, там, где шелковое одеяло чуть сползло, багровел след от моих губ. Моя метка, мое клеймо на теле предводительницы демонов.

Я медленно поднял руку и посмотрел на свои ладони.

Внешне они не изменились. Те же длинные пальцы, та же бледная кожа без единого изъяна. Но духовным зрением я видел то, что привело бы в ужас любого праведного заклинателя Поднебесной.

Мои меридианы, некогда сияющие ослепительным, золотистым светом чистого Дао, переродились. После нашего слияния, после того, как я добровольно смешал свою ци с ее первородной тьмой, во мне зародился новый источник. Серебристо-черный, тяжелый и густой. Эта искаженная энергия больше не струилась легко, как горный ручей. Она текла медленно, подобно расплавленному свинцу, обжигая внутренности пугающим, первобытным могуществом.

Я не чувствовал слабости. Напротив, я чувствовал себя всесильным. Но это была сила разрушителя, а не созидателя.

Я закрыл глаза, прислушиваясь к биению геомантических жил горы Цинлун.

Храм Белого Лотоса был живым организмом, а я — его сердцем. Долгие годы моя чистота питала эту землю, заставляя духовные источники бить ключом, а редкие травы — цвести круглый год. Но теперь... теперь гора задыхалась.

Я чувствовал, как моя новая, темная аура, не способная полностью удержаться за кровавыми печатями спальни, просачивается в землю. Она отравляла корни тысячелетних сосен, мутила кристальные воды озер, заставляла птиц покидать свои гнезда на нижних ярусах. Храм медленно погружался во мрак моего собственного грехопадения.

И они начали это замечать.

Резкий, тревожный звон колокола у Лунных Врат разорвал тишину моего уединения. Это был не обычный призыв к медитации. Это был набат Внутреннего Двора, используемый лишь в случаях крайней, неминуемой угрозы.

Я открыл глаза. Мой взгляд скользнул по Хуаньси. Она недовольно поморщилась во сне от громкого звука и инстинктивно потянулась к тому месту, где я лежал секунду назад, ища тепло.

В груди сладко и болезненно кольнуло. Моя.

Я осторожно накрыл ее плечо шелком, укутывая плотнее.

— Спи, моя погибель, — едва слышно прошептал я. — Никто не потревожит твой сон.

Я поднялся с ложа и небрежным жестом накинул на плечи нижний халат из темного шелка. Белые, парадные одежды Верховного Жреца так и остались лежать в углу. Я больше не имел права их носить, да и не желал этого. Белый цвет слепил меня, напоминая о той пустой лжи, которой я жил до ее появления.