Книга Индиго, страница 3 – Келси Кингсли

Но они сказали, что станет легче.

Предки говорили, что я научусь жить с этим.

Они сказали, что чем больше я буду относиться к этому как к пустяку, тем больше эти дети будут относиться к этому также.

Но я им не верил, потому что они не относились к этому как к пустяку. Папа едва мог смотреть на меня — и, кстати, теперь я понимаю, что это было скорее из-за чувства вины, чем из-за отвращения, но вы должны понимать, что в то время я думал, что он видел то же, что и все остальные: урода. Йо-хо-хо-хо, мать его, пирата. Чудовище.

Так или иначе, в тот понедельник мама отвезла меня в школу, не обращая внимания на то, как сильно я умолял остаться дома. Так я и пробирался первую половину дня, мучительно ощущая на себе пристальные взгляды, хихиканье и перешёптывания, пока не добрался до кафетерия, где обнаружил, что за столиком сидит только один парень с худшим случаем призмы¹, который вы когда-либо видели в своей жизни, и девочка, которая настаивала на том, чтобы есть сэндвичи с тунцом и желе. Я занял своё новое место в самом дальнем углу от девочки с отвратительным сэндвичем, пожалел, что потерял глаз, а не нос и обоняние, и открыл свою коробку с обедом.

Вошёл Нейтан Мэннинг.

Этот парень ввалился в кафетерий так, как он делал это каждый день — с видом питбуля и походкой разъярённой гориллы. Каждый день он злился на весь мир — почему, я тогда не знал, но... ладно, мы ещё разберёмся, — и вымещал злобу на каждом, кто попадался ему на пути. Казалось, Нейтан выбирал кого-то нового для мучений в зависимости от своего настроения, и в этот конкретный день он нацелился на меня.

Нейтан начал приближаться, прорываясь, как бульдозер, не обращая ни малейшего внимания на то, что попадалось ему на пути, и я мог только догадываться, что он собирался сказать или сделать, или… я даже не знал, чёрт побери. Но прежде чем Нейтан успел добраться до моего столика с неудачниками, какой-то мудак швырнул пустую коробку из-под сока в мой невидящий глаз.

Парень — не Нейтан, а тот маленький говнюк, который что-то бросил, — хмыкнул и сказал: «Отличный прием, Реван», как будто само моё имя было оскорблением.

Я сжал в кулаке сэндвич с арахисовым маслом и желе, чтобы не расплакаться.

— Эй! — рявкнул Нейтан, и я подумал, что он обращается ко мне. Но когда поднял голову, он стоял над парнем, который швырнул свой мусор мне в лицо. — В следующий раз, когда увижу, что ты чем-то в него швыряешься, я разломаю твои дурацкие очки пополам, усёк?

Я опустил взгляд на липкое месиво у себя в руке. Чего? Нейтан Мэннинг ни за что не стал бы защищать меня. Нейтан Мэннинг не защищал никого, кроме самого себя.

— Эй.

Я медленно и осторожно поднял голову. В ужасе от того, что, если сделаю хоть одно неверное движение, он укусит меня, засунет мою голову в унитаз, выбросит мой рюкзак в мусорку — в общем, сделает какую-нибудь хреновину, которая не оставит мне другого выбора, кроме как расплакаться, а я не хотел плакать перед ним. Ясен хрен нет.

Но то, что наклонилось надо мной, потрясло меня до глубины души, потому что смотрел в глаза не ребёнку, который хотел превратить мою жизнь в ад. Нет, я смотрел на парня, который всё понял. То есть, конечно, в него не кидались всякой фигнёй, потому что не посмели бы, но дети избегали его как чумы. И неважно, было ли это его заслугой — по причинам, которые я тогда не знал, — или нет, но парень был чертовски одинок, а ни один ребёнок не должен чувствовать себя таким одиноким. Мир и так был достаточно велик и причудлив, но для маленького грёбаного ребёнка? Чёрт... с таким же успехом можно бросить маленького гуппи в океан, полный белых акул.