Книга Запретная. Искушение, страница 67 – Кэти Андрес

— Ну, попал ты, дядя Рома, — одними губами произнесла я.

Он развел руками, признавая поражение, и пошел следом, таща наши сумки. Кажется, этот день обещал быть самым лучшим за последние три года. И плевать, что будет завтра. Сегодня у меня была семья. Пусть чужая, пусть на один день, но такая настоящая, что сердце впервые за долгое время билось ровно и спокойно.

Кира

Дом Роминых родителей оказался порталом в другое измерение. Здесь время текло иначе — оно пахло сдобным тестом, березовыми дровами и уютом такой концентрации, что его можно было резать ножом и намазывать на хлеб.

Атмосфера здесь была… громкой. Но не как в торговом центре или на стадионе, а по-доброму, по-семейному громкой.

Надежда Александровна, несмотря на свои миниатюрные габариты, заполняла собой всё пространство. Она перемещалась по кухне со скоростью света, жонглируя тарелками, полотенцами и шутками.

— Саша, ну куда ты локти разложил, как орел крылья? — ворчала она на мужа, ставя на стол огромное блюдо с дымящейся картошкой. — Подвинься, дай ребенку сесть!

«Ребенок» — это была я.

Александр Николаевич, тот самый «грозный медведь», послушно сдвигался, подмигивая мне:

— Видишь, Кира? Матриархат в чистом виде. Я тут только для мебели и тяжелой атлетики. Ромка, садись ближе к невесте, чего ты на край забился?

Рома закатывал глаза, но садился, и я видела, как расслабляются его вечно напряженные плечи. Здесь он не был ни чемпионом, ни защитником, ни моим опекуном. Он был просто сыном. Любимым, долгожданным сыном, которого, судя по количеству еды на столе, решили откормить за все годы в Америке разом.

— Мам, она столько не съест, — пытался протестовать Рома, когда Надежда Александровна положила мне третий пирожок.

— Молчи, суповой набор! — отмахнулась она. — Ты посмотри на неё! Талия — как у осы, ручки тоненькие. Ей силы нужны. Кушай, Кирочка, кушай, деточка. Это с капустой, мои фирменные.

Я кушала. Потому что отказать этой женщине было невозможно. Да и вкусно было так, что хотелось продать душу за рецепт.

Родители подкалывали друг друга без остановки.

— Надя, ты соль опять экономишь? — басил отец, пробуя салат. — Влюбилась, что ли, на старости лет?

— В тебя, старый пень, влюбишься, как же, — парировала мама, подкладывая ему сметаны. — Соль — это белая смерть. А я хочу, чтобы ты еще пожил, мне огород копать некому.

Они смотрели друг на друга с такой теплотой, замаскированной под ворчание, что у меня щемило сердце. Вот она — любовь. Не книжная, не киношная, а настоящая. Проверенная годами, бытом и тысячей съеденных пирогов.

Мама то и дело бросала взгляды на Рому, а потом переводила их на меня, и в её глазах читался восторг пополам с гордостью.

— Ну, Ромка, ну удружил, — шептала она громким шепотом, наклоняясь ко мне. — Красавица какая! Глаза умные, не то что у той Ленки с соседней улицы, помнишь?

— Мам, мне было двенадцать лет! — стонал Рома.

— А вкус у тебя уже тогда хромал! А сейчас — гляди-ка, исправился! Прямо статуэточка!

Я чувствовала себя экспонатом в музее, но, странное дело, мне это нравилось. Меня приняли. Безоговорочно, сразу, просто потому что я приехала с их сыном. Они ведь даже не знали, кто такой Егор. Для них я была просто Кирой из Москвы, девушкой их Ромы. И этот статус, пусть и фальшивый, грел меня сильнее, чем печка в углу.