Книга Запретная. Искушение, страница 69 – Кэти Андрес

— Нет! — рявкнули мы с Ромой хором.

Мама посмотрела на нас с подозрением.

— А чего тогда? Болеет?

Рома вздохнул, понимая, что просто так они не отстанут. Он посмотрел на меня, ища поддержки, а потом произнес, стараясь говорить мягко, но весомо:

— У неё скоро операция. Плановая. Врачи запретили любой алкоголь. Режим строгий.

В комнате стало тихо. Близнецы даже перестали чавкать. Надежда Александровна побледнела, её рука потянулась к сердцу.

— Господи… Операция? Серьезное что-то? Деточка, ты же такая молодая…

Я увидела, как в глазах мамы и Светы заплескался страх. Они уже успели полюбить меня (или образ девушки сына), и новость о болезни ударила по ним больно.

Мне нужно было спасать ситуацию. Я не хотела жалости. Я не хотела портить этот вечер.

— Да ничего страшного! — я улыбнулась своей самой беззаботной улыбкой, накрывая руку Ромы своей. — Рома, как всегда, сгущает краски. Перестраховщик.

Я посмотрела на Надежду Александровну:

— Там ерунда, правда. Немного здоровье поправят, чтобы я бегать могла быстрее Ромы. А то он меня на тренировках гоняет, а я не успеваю. Вот, решили техосмотр пройти и запчасти подновить.

— Тюнинг, значит? — неуверенно усмехнулся Александр Николаевич, хотя в глазах все еще стояла тревога.

— Именно! Тюнинг! — подхватила. — Так что мне компот, пожалуйста. А за здоровье ваше я и компотом чокнусь!

Рома посмотрел на меня с благодарностью.

Родители переглянулись. Они были тактичными людьми. Они поняли, что тема закрыта и допытываться — значит лезть в душу.

— Ну, за тюнинг так за тюнинг! — громко сказал отец, наливая мне вишневого компота. — Главное, чтобы мастер хороший был!

— Лучший, — твердо сказал Рома. — Самый лучший.

Мы чокнулись. Звон стекла потонул в новом витке разговоров, которые завела неугомонная Света.

— А вы откуда знакомы-то? — спросила она, накладывая себе салат. — Ромка про друзей своих московских молчит как партизан. Знаю только, Егором дружит, боксер тоже. Приезжали пару раз.

— Она его сестра. И мы...

— Очень давно знакомы, но вместе уже полгода, — перебила я его, накрыв его ладонь своей и сжав её так сильно, что у него, наверное, хрустнули пальцы.

Я выпалила это на одном дыхании, не давая ему опомниться. Слова вылетели быстрее, чем я успела подумать о последствиях.

Рома поперхнулся воздухом. Он замер с открытым ртом, глядя на меня так, словно у меня выросла вторая голова. Или рога. В его глазах читался не просто вопрос, а немой крик: «Ты что творишь, Кира?»

В этом взгляде был укор. Тяжелый, свинцовый укор. Он смотрел на меня как на безумную, которая решила прыгнуть в пропасть и потянуть его за собой. Он-то собирался сказать правду. Сказать: «Мы просто друзья, я её нянька, я привез её подышать перед тем, как её разрежут».

Но я не хотела правды.

Я сидела за этим столом, в тепле, окруженная людьми, которые смотрели на меня с любовью, и вдруг поняла: я не хочу быть «просто другом». Не сегодня. Не за два дня до того, как мне остановят сердце и запустят аппарат искусственного кровообращения.

А вдруг не запустят? Вдруг я не проснусь?

И что тогда останется? «Бедная девочка Кира, которую Рома возил по врачам»? Нет. Я хотела уйти — если уж придется уходить — любимой. Чьей-то девушкой. Невестой. Той, по кому будут плакать не из жалости, а из-за потери любви.