Книга В горе и в радости, страница 75 – Юлия Резник

— Спасибо, — обрывает разговор папа. — Мы вас услышали.

Психолог кивает, собирает планшет и уходит обратно к Нине. Я остаюсь стоять, уставившись в стену. В ушах гудит.

— Жень, — тихо говорит отец, беря меня за локоть. — Посмотри на меня. Ты меня ненавидишь?

— С ума сошел, пап, ну ты как скажешь! — вполне искренне возмущаюсь я.

— Хорошо, — резко кивает он. — Стас, ну что там с этим уродом? Опознали? Где эти ваши хваленые умные камеры?!

— На месте. Но мужик тоже бывалый. Маскировался. Ничего. Дайте минут пять-десять, и мы его вычислим.

— Два часа уже вычисляете!

— Так вот же он! — радуется Нина, извлекая из вороха бумажек портрет. Бумага тонкая, даже не офисная, с характерным запахом тонера. На нее все же попали капли кофе, когда Нинка тот разлила, за счет чего набросок приклеился к листу потолще.

Отец в два шага преодолевает комнату. Склоняется над столом. Левон почти синхронно повторяет те же действия. Я пялюсь на его заострившийся профиль. Таким он бывает редко. Таким он был в ту ночь, когда я поняла, что передо мной не Леван.

— Знакомые лица? — негромко спрашивает отец.

Левон молчит секунду. Две. Потом коротко кивает.

— Да.

У меня, кажется, резко падает давление, и мир перед глазами начинает немного плыть.

— Они у вас под наблюдением или в разработке? — сощуривается Левон.

— Отойдем, — отрезает отец, махнув головой на выход.

Нина гордо улыбается.

— Я же говорила! Он страшный. Как черт.

Отец опускает руку ей на макушку. Бережно. Почти нежно.

— Умница, — говорит он тихо. — Большая умница, — и отходит, предварительно переглянувшись с Левоном. Мне почему-то совсем не нравится, что они спелись. Впрочем, как-то загоняться на этот счет у меня нет сил.

— Мы ненадолго. Оставайтесь здесь.

На автомате киваю, даже не пытаясь им возразить. Народ начинает расходиться. Психолог тихо прощается, Стас выходит на связь с кем-то по рации, охрана перегруппировывается. Обычная суета после ЧП. Только мне от нее не легче.

Я сажусь рядом с Ниной, притягиваю дочь к себе. Она пахнет песком, солнцем и детским кремом. Живая. Дышащая. Теплая.

— Мам, а это правда, что я молодец? — спрашивает она.

— Да ты не просто молодец! Ты герой, — отвечаю я, не кривя душой. — Самый настоящий.

Она довольно вздыхает и утыкается мне в плечо. А я смотрю в сторону двери, за которой исчезли мой отец и человек, которого я до сих пор не знаю, кем считать. Проходит минут десять. Может, пятнадцать. Время тянется вязкой патокой. Я качаю притихшую дочь в руках и прислушиваюсь к каждому звуку — шагам, голосам, к гудению лифта за стеной коридора.

Наконец, Левон с отцом возвращаются. Отец выглядит сосредоточенным и опасным. Таким, каким он бывает, когда принимает решения, которые уже нельзя отменить. Кахиани спокоен как слон.

— Все в порядке? — спрашиваю я.

— Относительно, — отвечает отец. — Камеры идентифицировали это животное.

— И? — не выдерживаю я. — Что дальше?

Отец смотрит на меня внимательно. Потом — на Нину. Делает вдох.

— Дальше? Да ничего. Живите, как жили. А с этим… мы разберемся.

Я моргаю.

— Мы?

— Ага. Я тебе не говорил, что согласился поработать с твоим отцом? — вмешивается в наш разговор с папой Левон.

— Чего-о-о? Ты шутишь?

— Нет. Почему? — пожимает плечами тот. Отец тоже смотрит на меня так, будто не понимает, чего я всполошилась.