Книга Запретная. Исцеление, страница 66 – Кэти Андрес

А самое страшное — это когда ты решаешь, что исцелился. Когда ты, наивный и глупый, веришь, что худшее позади. Ты снимаешь свои железные доспехи, отбрасываешь щит, с которым жил годами, открываешь грудную клетку и сам, добровольно, вкладываешь свое заштопанное, едва бьющееся сердце в руки человеку, который однажды его уже разбил.

Ты смотришь в его глаза и думаешь: «Вот оно. Мое лекарство».

И в этот самый момент, когда ты абсолютно беззащитен, твое лекарство оборачивается смертельным ядом. Тебе вонзают нож прямо в открытую грудь. И проворачивают дважды.

Короткие гудки.

Мой телефон, из которого только что прозвучал приговор, выскальзывает из ослабевших пальцев. Он падает на пушистый белый ковер абсолютно беззвучно.

Тишина в квартире вдруг становится оглушительной. Густой. Физически тяжелой, как бетонная плита, медленно опускающаяся мне на плечи.

«Пришли, мелкая. Прости меня… ребенок мой».

Я стою посреди огромной, залитой солнечным светом гостиной и забываю, как дышать.

В груди, ровно под тем самым бледным шрамом, который он так нежно целовал на Мальдивах, что-то с глухим, страшным треском рвется. Искусственный клапан, подаривший мне жизнь семь лет назад, вдруг начинает сбоить.

Тук… тук-тук… тишина.

Воздух не поступает в легкие.

Я делаю судорожный, рваный вдох, но кислород обжигает горло сухим пеплом.

Мои ноги подкашиваются. Я даже не пытаюсь за что-то ухватиться. Просто оседаю вниз, прямо на холодный пол, поджимая под себя колени.

Слез нет. Истерики, как в прошлый раз, тоже нет. Нет желания кричать, бить посуду или рвать на себе волосы. То, что происходит внутри меня сейчас, намного страшнее. Это абсолютный, тотальный коллапс. Конец света в масштабах одного отдельно взятого человека.

Я могу бороться с кем угодно. Я могу пережить разрыв контрактов, могу уничтожить Тони в прессе, могу выдрать Анжелике все её наращенные волосы. Я могу бороться с обстоятельствами, с чужим мнением, с завистью.

Но я не могу бороться с ребенком. С маленькой, ни в чем не повинной жизнью, которая прямо сейчас растет внутри женщины, предавшей меня.

У Ромы будет ребенок. Маленький человек с его штормовыми глазами. С его упрямым подбородком. Он будет держать этого малыша на своих огромных руках, будет учить его ходить, будет любить его так, как умеет любить только он — до сумасшествия, до животного инстинкта.

И матерью этого ребенка буду не я.

Они связаны. Навсегда. Кровью, генетикой, фактом рождения. Что бы Рома сейчас ни говорил, как бы он ни презирал Лику, она навсегда останется в его жизни. Она будет звонить ему по ночам, когда у малыша будут резаться зубы. Они будут вместе стоять на школьных линейках.

А кем в этой картине буду я? Злой мачехой? Истеричной бывшей? Третьей лишней, наблюдающей со стороны за чужим семейным альбомом?

— Господи… — хриплый, уродливый звук вырывается из моего горла.

Я обхватываю себя руками, впиваясь ногтями в собственные плечи так сильно, что на коже остаются красные полумесяцы. Меня начинает трясти. Крупной, больной дрожью, от которой клацают зубы.

Как же больно.

Мамочка, как же мне больно.

Я сворачиваюсь в комок на полу, утыкаясь лбом в собственные колени. И только тогда первая слеза прорывает плотину. За ней вторая.

Это не слезы облегчения. Это кислота, выжигающая глаза.