Книга Запретная. Исцеление, страница 86 – Кэти Андрес

На столешнице резко и громко оживает радионяня.

Вита, которой, видимо, надоело жевать одеяло, начинает возмущенно, требовательно кряхтеть, переходя на плач.

Глаза Киры тут же восторженно распахиваются. Вся её напускная дерзость мгновенно слетает, уступая место чистой, неконтролируемой нежности.

— Не спит?! — она бросается к радионяне, словно это величайшее чудо на свете, а затем резко опускает взгляд на мою руку. На теплую бутылочку со смесью.

— Пора кормить? — её серые глаза загораются таким ярким, умоляющим светом, что я забываю, как дышать. — Можно мне? Пожалуйста!

И, даже не спрашивая моего разрешения, она буквально выхватывает бутылочку из моих онемевших пальцев.

— Разбери пока пакеты, Романов! — командует она тоном генерала, готовясь сорваться с места. — Куда идти?

Я стою посреди своей кухни, оглушенный, растоптанный её энергией, и чувствую, как огромная, ледяная глыба, сдавливавшая мою грудь последние два месяца, с оглушительным треском разлетается в пыль.

— Прямо по коридору до конца… и направо, — хрипло отвечаю я.

— Поняла!

Она срывается с места и пулей улетает в коридор, цокая по паркету и на ходу приговаривая каким-то невероятно сладким, воркующим голосом: «Вита! Виточка, кто тут у нас проснулся? А кто тут кушать хочет?»

Я остаюсь один в кухне.

Смотрю на гору продуктов на столешнице. На приоткрытую дверцу холодильника. Слушаю, как из детской доносится её тихий, ласковый голос, и плач моей дочери мгновенно стихает.

Я опускаю голову, упираюсь ладонями в прохладный мраморный остров и начинаю смеяться.

Сумасшедшая. Невыносимая. Самая лучшая женщина на свете. Пришла, раскидала продукты, констатировала, что я хреново выгляжу, и просто отжала у меня ребенка. Как штурмом взяла.

Я смеюсь, запрокинув голову к потолку, и чувствую, как по лицу расползается абсолютно идиотская, бесконтрольная улыбка.

Сквозь этот мой нервный, счастливый смех на столешнице вдруг оживает динамик радионяни.

Динамик тихонько фонит, а затем комнату наполняет её голос.

— Боже мой, Вита… Ты посмотри на себя! Выросла-то как! Щечки наела, да? Настоящая красавица. Ну точно, вся в меня, потому что папа у нас, конечно, брутал, но до красоты ему как до луны пешком.

Из динамика доносится тихое кряхтение дочери, а затем — громкое, ритмичное, жадное причмокивание. Дорвалась до бутылочки.

— Кушай, кушай, моя сладкая, — нежно воркует Кира, а потом её тон вдруг неуловимо меняется. Она начинает говорить с младенцем так, словно они сидят за столиком в ресторане с бокалами мартини. — А у меня, Вита, столько нового, ты просто не представляешь! Нам с тобой столько нужно обсудить! Я тут в Москве пахала как проклятая.

Снова громкое причмокивание. Чмок-чмок-чмок. Этот звук бьет мне по нервам мощнее любого успокоительного. Я закрываю глаза, вслушиваясь в каждое слово.

— Вот представь, — продолжает Кира с легким, саркастичным смешком, — вчера на съемке один дизайнер, который искренне мнит себя реинкарнацией Карла Лагерфельда, пытался напялить на меня платье. А оно, Вита, ну чисто концептуальный мусорный мешок. Я ему говорю: «Франсуа, экзистенциализм Сартра в моде — это, конечно, свежо, но в этом куске латекса я похожа не на музу, а на гусеницу-переростка, у которой кризис идентичности».

Я фыркаю, опираясь локтями о стол.