Книга Духи на двоих, страница 14 – Александра Ветрова

— Синий.

— Нет. Жёлтый. Жёлтый — это цвет ожидания. Цвет тех вечеров, когда ты ждёшь звонка, а его всё нет. Цвет одуванчиков, которые вырастают на могилах. Я тебя запомню.

Он запомнил.

Чёрт бы побрал его память.

Мы проговорили три часа. Сначала о музыке. Потом о книгах — оказалось, мы оба любим Набокова, оба считаем, что «Лолита» — это не про педофилию, а про одержимость. Потом о страхах. Он сказал, что боится высоты. Я сказала, что боюсь тишины.

— Тишины? — переспросил он. — Это странно.

— Это когда пусто. Когда никто не говорит. Когда ты остаёшься одна с мыслями.

— А что с ними не так?

— Они меня пугают.

— Какие?

— Все.

Он взял меня за руку. Просто. Естественно. Как будто мы встречались уже сто лет.

— Смотри, — сказал он, выключая свою зажигалку. — Сейчас будет тишина.

Я замерла.

Музыка стихла — закончился трек, никто не поставил следующий. Люди говорили о своём — далеко, у окна. Шум города врывался через открытую форточку — гудки, шины, чей-то смех.

Тишина не наступила.

Совсем.

— Видишь? — сказал он. — Абсолютной тишины не бывает. Даже в космосе есть вибрации. Ты никогда не будешь одна со своими мыслями. Потому что я буду рядом. Или кто-то другой. Или просто ветер.

— Ты всегда такой уверенный?

— Я всегда такой правдивый.

Я хотела поцеловать его. В тот самый момент, когда он сказал «просто ветер». Хотела шагнуть вперёд, обхватить его лицо руками и сделать что-то, о чём потом буду жалеть или не жалеть — неважно.

Но я не поцеловала.

Потому что в двадцать три года я верила, что первый шаг должен делать мужчина.

Глупая. Очень глупая девочка в жёлтом платье.

Мы встретились через три дня.

Он позвонил — я не давала ему номер, он взял у общей знакомой. В те годы это не считалось сталкерством. Это называлось «проявить интерес».

— Привет, — сказал его голос в трубке, низкий, чуть хриплый. — Я в твоём районе. Могу зайти на пять минут.

— Зачем?

— Принёс тебе тишину. И вино.

Я открыла дверь в старом свитере и трениках. Без макияжа, с мокрыми после душа волосами. Он вошёл, оглядел мою комнату — два на три метра, обои в цветочек, кровать, заваленную книгами, и запах дешёвых свечей.

— У тебя красиво, — сказал он.

— Ты врешь.

— Немного. Но это вежливая ложь. Я учусь.

Он поставил на стол вино — хорошее, итальянское, которое мы выпили за разговором, глядя в окно на вечерний Питер. Седьмой этаж, крыши, трубы, и где-то далеко — купол Исаакия.

— Расскажи о себе, — попросила я.

— Что именно?

— Что ты любишь.

Он задумался. Долго, серьёзно, как будто это был экзамен.

— Я люблю дождь, — сказал он наконец. — Не тот, который моросит, а тот, который льёт как из ведра. Когда можно стоять под козырьком и чувствовать, как мир наполняется водой, как будто его отмывают от всего старого. Я люблю море. Не загорать, нет. Я люблю его в шторм. Когда волны поднимаются выше пирса, и ты стоишь на берегу и понимаешь, что ты маленький. Я люблю книги, в которых нет счастливого конца. Потому что счастливые концы врут.

— А людей? — спросила я. — Ты любишь людей?

— Выборочно. — Он посмотрел на меня. — Тебя, например, я, кажется, уже люблю.

Я смутилась. Отвела глаза, сунула нос в бокал.

— Нельзя любить человека через три дня.

— Можно. — Он подсел ближе. — Любовь — это не срок. Это совпадение. Уровень шума. Тембр голоса. Запах кожи. Я почувствовал тебя ещё на той вечеринке, когда ты стояла у стены. Твой запах — не духи, а тебя самой — какой-то хлебный, что ли. Как булочная.