Книга Глубокий рейд. Кляксы, страница 127 – Борис Конофальский

— Мехвод Пилипенко! — Саблин рычит так, что сам себя не узнает. В эфире нельзя произносить звания, должности и фамилии, но сейчас это мало заботит прапорщика. — Пять минут! И чтобы броня была на склоне. Время пошло! ВЫ СЛЫШАЛИ ПРИКАЗ?

— Так точно, «камыш», — отзывается мехвод.

— Конец связи, — завершает разговор радист. А в Саблине ещё некоторое время не утихает желание добавить пару слов балбесу- механику. Но он открывает забрало и закуривает. Тут же к нему присоединяются и гвардейцы, и, закурив сигарету, сержант спрашивает:

— Прапорщик, а чего ждём-то?

— Я броню вызвал. Проверить кое-что хочу, вдруг откроются; область контроля камер хочу проявить, а может, ещё и зоны огня пулемёта обозначатся, — и он добавляет: — Вы, ребята, если хотите, идите…

— Посидим ещё, — отвечает ему Павлов, выпуская дым. — Хочу посмотреть, как вы работаете.

— Добро, — соглашается Аким. Ему даже приятно, что сержант-гвардеец остался, а не ушёл.

И тут же его окликает Алёхин:

— Товарищ прапорщик — «первый».

«Зараза Пилипенко, уже пожаловался».

— Соединяй, — говорит он.

— «Камыш», — голос сотника холодный. — Объясните свои действия. Приём.

— «Первый», провожу рекогносцировку, нахожусь перед позицией противника, пытаюсь выявить зоны контроля камер на плато, посчитать время от фиксации цели до начала огня, также хочу выявить углы ведения огня на позициях, — отвечает Саблин. — Приём.

— Значит, камеры уже выявили?

— Так точно, приём.

Следует пауза, и Саблин только гадать может, что там в голове у командира сотни, даст он добро — не даст; и наконец Короткович произносит:

— Излишне не рискуйте. Не спалите мне «броню», она мне ночью понадобится. Конец связи.

— Есть не рисковать, — с облегчением отвечает Саблин. И при этом думает, что Пилипенко из взвода неплохо бы убрать.

«Негодный для службы человек. Надо Сане о том сказать будет».

Не пять минут им пришлось ждать, прежде чем бронетранспортёр появился из-за скалы и, переваливаясь на неровностях почвы, стал подниматься, проезжая между окопов и валунов.

И он не прошёл и половины того пути, что отмерил ему прапорщик, как Алёхин сообщает ему:

— Товарищ прапорщик, «броня».

— Соединяй.

— «Камыш»! — голос, близкий к истерике, но это не Пилипенко. Это оператор орудия, он же по-боевому расписанию и радист, Корчмарёв Александр. Все во взводе зовут его Шуриком или Шуряком. — По нам гвоздят. Приём!

— По вам ведут огонь. Понял. Откуда? — спокойно отвечает Саблин. — Приём.

— Со скалы. Снайпер бьёт, — теперь уже голос стрелка пропитан раздражением. И трудно понять, на кого он больше злится, на снайпера клякс или на командира, который не дал им с мехводом поспать после бессонной ночи.

Но командир сам почти не спал сегодня, два часа сна против тридцати бодрствования — можно и не считать, и всё это раздражение оператора орудия на него не производит никакого впечатления; честно говоря, он даже рад происходящему.

— «Броня», на кой хрен тебе орудие? ОТВЕЧАЙ на огонь, отвечай, и не просто отвечай, ты фиксируй, откуда ведётся огонь… И запоминай, потом мне те места на карте покажешь, — прапорщик всё это произносит зло, потом ещё секунду думает и прибавляет: — Мне и командиру сотни. Как понял? Приём.

— Приказ понял, — почти зло отвечает Шурик, и почти сразу орудие БТРа начинает: