Книга Как закалялся дуб, страница 107 – Борис Конофальский

— Так-так, — произнёс Стакани, вглядываясь в фигуру появившегося. — А кто это там орёт?

— Она-с, — сказал молодой полицейский.

— Какой такой онас? — не понял синьор околоточный и одним глотком допил содержимое бутылки.

Допив коньяк, он приставил пустую бутылку к глазу, как адмиралы приставляют к глазу подзорные трубы, чтобы рассмотреть неприятеля.

— Она-с, — повторил молодой полицейский, — демократическая пресса-с.

— А-а, — понял околоточный, — я так и знал, я так и знал.

— Может, её с пирса столкнуть? — предложил ефрейтор Брассели.

— Мысль неплоха, — одобрил инициативу подчинённого начальник, — только мне сначала необходимо этого негодяя допросить и выяснить у него некоторые вопросы.

— Какие вопросы? — поинтересовался Брассели.

— А вопросы будут такие: почему он, подлец такой, не… — окончание вопроса синьор околоточный забыл и поэтому тут же сформулировал вопрос по-иному. — Почему он такой подлец? Вот!

— Хороший вопрос, — согласился ефрейтор.

А пока полицейские беседовали, журналист приблизился, что называется, на пистолетный выстрел. Он остановился у раскрытого контейнера, деловито достал блокнот, карандаш и, как следует обдумав название статьи, вдруг ни с того ни с сего стал рисовать в блокноте голую девку, причём весьма схематично. Делал он это со всей тщательностью, на которую был способен, и, увлечённый делом, даже слегка покачивался.

— Что это он там делает? — спросил Стакани.

— Пишет, — ответил один из полицейских.

— Вижу, что пишет. А что он пишет?

— Не могу знать.

— Не могу знать, — передразнил подчинённого синьор Стакани. — А что ты вообще можешь знать? — и, уже обращаясь к журналисту, околоточный крикнул: — Эй, ты! Ты что там пишешь?

— Отвали, — коротко ответил рыцарь пера и блокнота, что было весьма смело с его стороны.

— Что такое? — удивился Стакани такой смелости и сделал несколько шагов в сторону журналиста, причём передвигался он очень широко расставив ноги и держа руки в боки, полагая, что такая манера передвижения является наиболее угрожающей. — Ты что сказал, осёл?

Журналист оторвался от рисунка, чтобы взглянуть на околоточного. И, не найдя в его манере двигаться ничего угрожающего, нагло заметил:

— Осёл твой папа.

— Мой папа? — даже с некоторым удовлетворением переспросил Стакани. — Вот так, да? А ты тогда кто?

— Не твоё собачье дело, — ответил журналист и снова принялся за рисунок.

— Ага. Ага, значит не моё собачье дело. Ага! — распалялся околоточный.

— Ага-ага — коровья нога, — продолжал борзеть журналист, явно провоцируя конфликт.

И он своего добился, так как эта самая коровья нога была той самой каплей, которая переполнила чашу терпения околоточного.

— А ну повтори, что ты сказал, — с угрозой произнёс он.

— Пожалуйста, — повторил Понто. — Ага-ага — коровья нога. Что, съел?

— А ну-ка, ещё раз, — попросил полицейский.

— Ради Бога, ага-ага — коровья нога.

— Ты на что намекаешь, подонок? — спросил синьор Стакани, делая ещё два угрожающих шага и отбрасывая пустую бутылку в сторону.

— Я? — удивился журналист. Он, в общем-то, ни на что не намекал, но если полицейский ставил вопрос таким образом… — На то, что ты — рыба безрогая.

— В каком смысле, рыба безрогая? — уязвлённый в самое сердце, спросил Стакани.

— Да в прямом. Рыба. — Понто кистью руки изобразил очень гибкую рыбку, без рогов, для изображения рогов журналист употребил карандаш и указательный палец левой руки, приставив всё это к своим ушам. И при этом он скорчил мерзкую физиономию и произнёс: — Бе-е.