Книга Божьим промыслом. Кинжалы и вексели, страница 118 – Борис Конофальский

Только рваная она. И вот четвёрка людей в рваной одежде, руки у всех выкручены за спину, все на земле сидят. На генерала смотрят волками. О… Не боятся ничего, что ли? Думают, что он их тронуть не посмеет, хотя с чего бы им так думать? Возможно, надеются, что он их допрашивать станет или в Мален отвезёт. Но Волкова их заносчивость только разжигает. Мало того что они стреляли в него, в парламентёра, так теперь ещё и гордыню свою выказывают. Глупо, очень глупо с их стороны. Да, этих людей Гейзенберга надо бы допросить, и допрашивать так, чтобы они при том выли, чтобы Фриц Ламме этим делом занимался, но у него всё ещё болит бок, и старик Хуберт за это уже ответить не может, и посему он говорит Дорфусу негромко:

— Этих… всех повесить. Прямо тут, на воротах замка.

Майор лишь кивает ему: понял. А генерал едет дальше. Туда, где товарищ прокурора Вайзен сейчас опрашивает мужика дворового, судя по одежде, кучера господина поместья. Он собирается послушать, что болтает дворня. Слуги всегда знают больше, чем хотелось бы хозяевам. И слугам незачем запираться. А ещё барон хочет знать, где жена убитого Гейзенберга, где все иные его домочадцы. Почему никто из них не вышел к телу убиенного?

Но не успел он отъехать, как за его спиной разразились крики. И он, и фон Готт, и Биккель останавливаются и оборачиваются. И видят, что люди Дорфуса уже поднимают с земли и тянут приспешников Гейзенберга к воротам, но один из них вырывается.

«Что, уже не так вы спесивы? Петля, она спеси-то убавляет!».

Но тот, что вырывался из рук, тут вдруг начинает орать на весь двор:

— Эшбахт! Эшбахт, я требую меча!

— Что он там орёт? — не понимает поначалу фон Готт. — Просит поединка, что ли?

— Не хочет висеть, — поясняет ему Волков.

— Эшбахт, я требую меча, то моё право! — продолжает орать на весь двор человек. Он так бьётся, даже связанный, что два солдата его не могут удержать, и им приходиться повалить его на мостовую.

— Не любит, значит, верёвочку, — усмехается Биккель. — Верно, боится, что жать будет.

— Только верёвке на его нелюбовь плевать, она, как пьяная маркитантка, любого обнимет, — говорит Волков холодно и уже готов ехать дальше. Но тут фон Готт замечает — видно, в нём сословное чувство встрепенулось:

— Так, может, он и вправду из честных людей, чего же мы его в петлю суём? То неправильно.

— Неправильно? — Волков глядит на своего оруженосца. — Фон Готт, вижу я, что ваши эти поездочки в столицы вам не впрок идут. Общаетесь там с этими высокородными…

— При чём здесь это? — начинает рассуждать оруженосец. — При чём здесь столицы? Я всегда за честность был, и если человек честен, пусть он даже самый яростный враг, чего же его как мужика какого вешать?

— Честный человек? — барон только раздражается от такой глупости. — Это они честные? Я даже не удивлюсь, если вот этот вот честный, который сейчас требует привилегий, участвовал в нападении на графиню.

— Так о том, может, его допросить? — продолжает фон Готт, а сам глядит, как солдаты тащат по мостовой того самого человека, что пытается ещё кричать:

— Требую чести! Меча! Меча!

Но на это Волков замечает с присущей ему холодностью:

— А не много ли вы мне даёте советов в последнее время? Может, вы надеетесь из оруженосцев шагнуть сразу в советники?