Книга Божьим промыслом. Кинжалы и вексели, страница 119 – Борис Конофальский

После такого тона молодой человек чуть тушуется и не находит что сказать, а Биккель, уже, кажется, привыкший к их панибратским разговорам, тут вдруг старается убраться от сеньора и чуть отъезжает от них на пару шагов: от греха подальше. А Волков продолжает назидательно:

— Один из этих людей, может быть, тот самый, что сейчас требует чести, недавно стрелял в парламентёра лишь потому, что ему господин приказал, и человек чести, как я полагаю, тому не сильно противился, не остановил выстрела, хотя неприкосновенность парламентёра — то правило! Правило для всех людей воинских со времён пращуров, — тут он смотрит на фон Готта. — Но раз уж вы у нас такой поборник чести… Можете предоставить ему то, что ему полагается по рождению.

Он больше ничего не стал говорить своему оруженосцу. Фон Готт, хоть и без особой охоты, поехал к кричавшему. И сделал всё, о чём тот просил, правда не мечом, а топором. Нужного меча нигде не было. Сделал быстро, лишь дав крикуну прочесть короткую молитву. Троих остальных Дорфус повесил, как и было приказано, на воротах. На перекладине. Приказал вздёрнуть их повыше и с краю, чтобы не мешали проезду.

⠀⠀

Никого из близких старого Гейзенберга в замке не было. Жена его, как выяснилось, давно умерла, а сыновья и дочери, кроме старшего, нашли уже своё жилище. Старший же уже с середины лета не появлялся в замке.

«И где же он, интересно, живёт? Уж не с разбойником ли Ульбертом слоняется по болотам?».

А ещё генерала поразила бедность того человека, что ещё недавно был первым в фамилии. В подвалах вина было немного, да и то плохое, денег в казне Вайзен нашёл всего сто семнадцать монет. Лошадей под верховую езду в конюшнях поместья всего две, да и те не первой стати. У Волкова, например, было два десятка первостатейных коней и кобылок. Он их сам отбирал, стараясь при том экономить. А уже из приобретённых он потихонечку, времени на это дело ему не хватало, выводил себе приличный табун. Заготовку для будущей породы. Но у Хуберта Гейзенберга и близко к тому ничего не было. Какой там табун?! Мерины тягловые да коньки крестьянские. И хлеба у него было лишь на прокорм дворни, и свиней мало, и коров — всего в недостатке. Да, ему не врали, когда говорили, что Гейзенберги — семейство нищее.

«Потому и самое злое из всех Маленов».

Уже к вечеру генерал разрешил забить пару свиней, чтобы у его людей был хоть кусок мяса на ужин. Всё остальное он велел Вайзену описать. Ещё распорядился послать за попом в ближайшую церковь, чтобы похоронить старика Хуберта, который так и лежал невдалеке от ворот, накрытый рогожей. А к следующему полудню, похоронив старика, барон и его люди из замка Гейзен ушли. Волков ехал обратно в карете, причём перед тем спросив у Гюнтера какого-нибудь снадобья, так как бок ещё болел, теперь он из красного уже стал синим. Но генерал был доволен уже тем, что пуля рёбер не сломала. И вот так, морщась на ухабах, он ехал и разговаривал с сыном, и разговор тот был лёгок:

— И что же, господин барон, как вам война показалась?

— Весело, батюшка, — отвечал сын ему в тон.

— Весело? Веселее, чем учёба?

— Ой, ну уж вы сравнили, конечно война веселее.

— А что же вам показалось весёлым?

— Как пушка стреляет, — сразу отвечал Карл Георг.

— Как пушка стреляет, — кивал отец, ну то было ему понятно. — А ещё что вам запомнилось?