Книга Божьим промыслом. Кинжалы и вексели, страница 43 – Борис Конофальский

— Идите за мной, госпожа моя, уже принц просил вас быть при нём, — отвечал генерал, не без оснований полагая, что теперь ему кроме высокородного повесы, придётся ещё развлекать и супругу.

Когда госпожа фон Эшбахт, Элеонора Августа баронесса фон Рабенбург появилась с двумя старшими сыновьями на помосте, все, включая самого принца, поднялись со своих мест, чтобы приветствовать её. Никто не смотрел на проходящую колону ткачей и портных, все взгляды были устремлены на неё, даже люди, горожане, что были на площади, и те смотрели на то, как встречают жену барону. А Волков меж тем, представил её принцу и господам из свиты. И баронесса просто расцвела, то был её звёздный час, тем более что Георг Альберт при всех назвал её «дорогой родственницей».

Элеонора Августа едва сдержала слёзы и почти не заикаясь от счастия, смогла представить ему своих сыновей. И принц тогда говорит его сыновьям:

— Господа, надеюсь вскоре увижу вас в Вильбурге, при дворе. Нам нужны славные рыцари, такие, как ваш папенька.

И барон Карл Георг, и Генрих Альберт, обещали ему прибыть ко двору, причём заученно обращались к принцу не иначе как Ваше Высочество. Видно, матушка провела с ними учение, чтобы они не выглядели перед принцем как деревенские олухи. И баронесса при том продолжала цвести, радуясь, что дети её умны и всё запомнили правильно. Вот только сам барон, в свете недавнего случая с фон Готтом, таким обещаниям сыновей вовсе был не рад:

«Чёрта с два они будут при дворе, одного в монастырь на учёбу, другого держать при мне, при войске!»

А когда она села на предложенное ей место, рядом с супругом, и поняла, что она единственная женщина подле принца, в первом ряду самых важных гостей, так вообще едва не умерла от гордости.

Волков поглядывал не неё и улыбался:

«Ну, хоть платье надела приличное».

И снова все стали смотреть шествие:

— Цех возничих, коллегия коновалов, а также цех конюхов города Малена, — объявлял городской герольд всё тем же отлично поставленным голосом, а господам снова подавали лёд к вину, так как прежний уже растаял.

⠀⠀

К обеду, наконец, все важные и значимые горожане прошли перед гостями. И военные, и купеческие, и бюргеры, и коммуны побывали на площади. Угольщики, кузнецы, трубочисты… Прошли даже те общины, небольшие группы разных церквей, что ни к какому цеху или коммуне не примыкали. А закончилось всё смиренным ходом, то были братия трёх монастырей. Эти шли под хоругвями и иконами, барабанами не гремели, пели стихи и псалмы. Только народ с площади не уходил, так как за ратушей во всю дымили костры во множестве, на которых в больших чанах, в собственном жиру жарилась свинина, а на вертелах бычьи туши, целиком: готовилось жаркое. Там же стояли телеги с сырами и колбасами, многочисленные, ещё не распечатанные, бочки с пивом. Возы с хлебами и пряниками, изюмом, сушёными абрикосами. Это всё было приготовлено магистратом для жителей города, которые не попадут на приём в ратушу, и не попадут на пиры, что устраивают в честь принца городские цеха. Праздник всё-таки.

Господа вставали из своих кресел, разминая затёкшие члены. Разговаривали. Прохаживались. Тут уже появился и де Вилькор, который отсутствовал всё утро и день.

— Как хорошо пахнет! — замечает он. — Баранина жарится?