Книга Божьим промыслом. Кинжалы и вексели, страница 40 – Борис Конофальский

— Фу… Конечно дамы, — морщится фон Готт. — Зачем вы вообще такое мне говорите?

— Ну, вы же сами пришли поговорит о таком! — Напоминает оруженосцу сеньор, продолжая посмеиваться.

— Дамы, дамы… — уверяет его молодой человек, — просто мне нужно было с кем-то поделиться. Раньше я бы поговорил с Хенриком о том, а теперь он в Эшбахте всё время, а этот олух Кляйбер, он и не поймёт о чём я с ним говорил, даже если я ему всю эту историю рассказал бы.

— Только не нужно делать из Кляйбера дурака, — замечает Волков и добавляет, опять посмеиваясь: — кстати, к Кляйберу ваш приятель де Вилькор даже и не подошёл бы.

— Ой, — фон Готт машет рукой, видно его немного задели последние слова сеньора, — ещё раз схватит меня, так уж раскланиваться с ним не стану.

— Эй, эй, — Волков сразу становится серьёзен, — даже пальцем тронуть его не смейте. Слышите?

— А что же… — Начал было молодой человек, но генерал его оборвал на полуслове:

— Ничего же! Будет распускать руки, так вы те руки отводите. Причём ласково, без грубости! И говорите, что вам сие удовольствия не доступны. Говорите, что мужская сила к вам является, лишь при виде лона женского. И всё это говорите вежливо, вежливо и извиняясь.

— Ну, понятно, — бурчит оруженосец.

— Вы слышали меня, фот Готт? — настаивает генерал. — Не хватало мне ещё врага возле принца нажить. Да и вас потом спасать придётся. Подобные люди, кровей таких благородных, неимоверно злопамятны, имейте ввиду. Неимоверно.

— Как вы, что ли? — ёрничает оруженосец.

— Дурак! Шутите всё! — бурчит сеньор. — Имейте в виду. Он, возможно, и так на ваш отказ обидится, этакие господа не привыкли к отказам, а если вы ещё его оскорбите действием… — Тут Волков покачал головой и замолчал. Ему казалось, что фон Готт всё понял.

Лёг в постель. Хорошо, что осень близко. Хоть к ночи зной отступает. Хотел не думать ни о чём, чтобы побыстрее забыться… Но сейчас не духота ему досаждала. Вот и ещё новостей фон Готт подкинул, и как после такого уснуть? Пришлось думать обо всём этом, подозревать всякое. Принц: знает — не знает? Да, как же про такое не узнать? А в свите знают? Несомненно, там мужи многоумные. А сам принц почему с ним? Может он тоже…? Да, нет же, принц бредит Брунхильдой! Но почему тогда не разлей вода с этим де Вилькором? А может он и так, и эдак? А ещё хотят моих сыновей к себе Вильбург, ко двору забрать. Уж, нет.

«Интересно, а что об этом думает курфюрст?»

На этом сон, наконец, и поборол его сознание.

⠀⠀

Утро было не жарким. Гюнтер на рассвете распахнул окна, пока хозяин спал, и покои наполнились свежестью. А как рассвело окончательно, барон и проснулся. От стрельбы и… боя барабанов.

«Ах да, горожане готовятся к шествию цехов и коммун».

Он встал и просил себе воды, потом начал выбирать одежду, нужно было одеться особенно, праздник всё-таки.

Мажордом Кёршнеров пришёл лично и доложил, что завтрак готов.

— Принц уже вышел к столу? — интересовался генерал.

— Его Высочество ещё изволят почивать, но господа из свиты уже завтракают.

«Ну и ладно. Остался один день, и одна ночь. Завтра поутру они отъедут. Надо терпеть и развлекать недоросля. Он должен уехать отсюда моим союзником».

Генерал вышел к завтраку, а там и вправду уже были ближайшие господа из окружения Его Высочества. Не было лишь принца и де Вилькора. В свете вчерашних событий… Тут Волков отогнал от себя всякие домыслы. И принялся за завтрак, беседуя при том с дядей принца. Кёршнер даже за стол с ними поначалу не садился, старался устроить всё получше к выходу принца. Но тот всё не вставал, хотя за окном прошла процессия с трубами и барабанами.