Книга Божьим промыслом. Кинжалы и вексели, страница 51 – Борис Конофальский

— Господин барон, госпожа баронесса просила вас быть к ней.

— Что ещё? — Волков знал, что жена нынче потратила денег изрядно, находилась по лавкам, а теперь отужинав с вином, должна была уже почивать. Но нет: просила быть. И конечно же лакей не знал, зачем его зовёт жена. И тогда генерал закрыл книгу и пошёл в свои покои. А жена и вправду ждала его уже в постели. И едва он пришёл, стала говорить:

— А Кёршнер сказал, что вы у города денег просите на ремонт дома моего.

«Моего дома. Она всё ещё из Маленов, помнит это, и всем иным напоминает».

— Да, — отвечал Волков, пока Петер ставил перед ним таз с водой. — Прошу.

— И дадут?

— Ещё не знаю, тут всё не просто, если и дадут, то немного. — Он разделся и стал умываться.

— Ах, как хорошо было бы там жить, — продолжала Элеонора Августа мечтательно. — Только сделать всё там по-новому.

— Так у Кёршнеров дом всё равно лучше будет, хоть даже и по-новому там всё сделать, и слуги тут лучше, и повар… — напомнил ей генерал.

— Может и так, но в том доме я выросла, — говорит ему жена, а когда он ложится, она сразу приникает к нему. И касается его, как жена, ищущая ласки. А потом и целует, в своём стиле: напористо, требовательно.

⠀⠀

Адвоката Альбина он повесил с удовольствием. Организовавший и оплативший хулу графини адвокатишка, Волкову был по-настоящему ненавистен. Теперь, много лет спустя с того дня, как барон покинул Рютте, он воспринимал слова о том, что Брунхильда простая кабацкая девка из деревенского трактира, что давала за десять крейцеров, не иначе как хулу, злобный навет. И только так. И то, что она ему не сестра, тоже навет. А для наветчиков и хулителей у него припасено было только одно — петля под стропилом. Вот Альбин своё и получил. И генерал тогда уходил удовлетворённый. Но с адвокатом Бельдрихом, всё было немного иначе. Да, он тоже являлся его врагом, но с ним он поступил так для дела. Барон понимал, что знает он много, и все эти знания из стряпчего можно было вытрясти. Но генералу нужно было показательное наказание. Сакральная жертва богу страха. Нужно было показать, чья власть теперь в Малене. Показать убедительно. И обязательно сразу после визита принца. Как бы подчёркивая, что это всё вершится с согласия высшей власти. Пусть даже и с молчаливого. И нет, он не пытался казнью Бельдриха напугать Маленов, тех запугать было сложно. Это было послание горожанам.

«Моё право казнить моих врагов, и курфюрст это, как минимум, моего права не опровергает. Вы же сами видели, что я два дня сидел подле наследника фамилии. Имейте это в виду».

И в том, что он пока всё делает правильно, барон стал убеждаться в этот же день.

Долго по утру он не блаженствовал в приятном безделии, а позвал к себе Хуго Фейлинга, сенатора Виллегунда, а ещё… Просил быть к себе бургомистра. Ольбрехт явился, как, впрочем, и всегда, с первым секретарём магистрата Цойлингом, а в этот раз ещё и с консулом Клюнгом.

— Ну, что же, господа, — начал барон, когда все расселись и каждому было налито вина из погребов радушных Кёршнеров, — рад буду сообщить вам, что принц остался доволен тем, как его встретили, и самим городом. Считаю, что во много то ваша заслуга. — Господа улыбались и кивали головами, им приятно было слышать такое. А Волков и продолжал: — И главное, что даже брат курфюрста сказал, что это был лучший приём за всё их путешествие, и что он о том непременно сообщит нашему сеньору.