Книга Божьим промыслом. Кинжалы и вексели, страница 66 – Борис Конофальский

— Неужто один ходил? — тут у генерала появляется нехорошее предчувствие.

— С сестрицей… и ещё одной женщиной, — говорит Бруно, и тут же добавляет, словно оправдывается: — Женщина та из хорошего, всем известного в городе семейства. Она уже вдова.

Это только усиливает нехорошее предчувствие генерала, но дальше расспрашивать племянника он просто не желает.

— Домой езжай. Да не забудь купить жене подарок, — и уже когда молодой человек встал и поклонился, он добавляет: — Хороший подарок, хороший!

«Хотя где он там хороший подарок в Эвельрате купит?».

Развернул письмо от графини, стал читать и не может понять, хорошо ему от этого письма или плохо.

«Дорогой братец мой, долгие вам годы. Как вы уехали, так не нахожу себе места, всё о вас думаю. Думаю, только от вас мне есть спокойствие. Только ваши объятия мне — утешение. А ещё монахи пришли той неделей и мальчика нашего забрали… — тут генерал оторвал взгляд от бумаги, осмотрелся, нет ли кого рядом, не заглядывает ли кто из-за плеча; глупость, конечно, но всё равно, — … и теперь я без него. Дочери мои в монастырях, сын теперь тоже, вас нет подле. Рыдаю целыми днями и молюсь. От Корнелиуса устала, он человек добрый, но чужой мне. Одно утешение — Агнес. Да и она ко мне не каждый день является. Она к свадьбе готовится. Я всё чаще хожу в монастырь, в тот, что вы знаете, там молюсь, вас поминаю. А по графу уже соскучилась, думала ехать к нему, так мне сказали, что жёнам в тот монастырь вход заказан. Заказан накрепко, дескать, чтобы братию не смущать. Вас же поминаю всё время и особенно ночами. Лишь в ваших объятиях, лишь при вас было мне покойно. Братец мой, ведаю, что вы человек занятой, но уж найдите время приехать. Уж и не знаю, как я тому буду рада. Мы с вами до графа доедем. Хоть повидаем его. Молюсь за вас ежечасно. Сестрица ваша, Брунхильда».

Заволнуешься тут. С одной стороны, приятно: одна из первых по красоте жён тебя, твои объятия по ночам поминает. Но с другой стороны: подобное доверять бумаге?! Ведь и Бруно мог прочитать, да и ещё Бог знает кто! Заволнуешься тут! Волков глубоко вздыхает.

«Как бы она умом не тронулась! А как не тронуться, если всех детей у бабы отняли?».

Едва дочитал, думал ещё раз прочесть, а тут и баронесса спускается из детской и к нему сразу. А глаз у неё намётан, Волков давно приметил, что жена его как книгу читает.

— А что это вы всклокоченный такой? Что, вести дурные? — Элеонора Августа уже рядом со столом. Он бумагу сворачивает, да она всё одно замечает. — Графиня, что ли, пишет вам?

Почерк у Брунхильды с иными не спутать. Графиня пишет вкривь и вкось, бумагу помарками марает. Ошибки в словах. Как такое не узнать?

— Пишет, — коротко отвечает Волков.

— И что пишет? — продолжает баронесса.

— Так, — барон встаёт и идёт на кухню, хочет отговориться от неё, — пустое, дела семейные всякие. Вас не касаемые.

Зря он подобное молвил.

— Семейные? — госпожу Эшбахта то ли задели его слова, то ли она заранее поругаться пришла, а тут ещё и повод позлиться. И идёт за ним. — Меня не касаемые? А я что вам, не семья? Или кто я вам?

Лицо у неё уже покраснело, а от обиды, видно, и голос дрогнул.

— Семья, семья, что вы воспылали-то? — говорит генерал, а сам уже подошёл к печи и на глазах удивлённых кухарки и помощницы бросает письмо в печь. — Чего вы, душа моя, волнуетесь? Просто графиня страдает от того, что граф в монастыре, а она одна. Вот и всё.